Так всю ночь он и простоял, прильнув к окну, и мимо неслись, вспыхивая под светом вагонных окон, придорожные кусты, столбы, полустанки. Иногда проносился встречный поезд, и чья-то жизнь мчалась обратно, а его, еще быстрее, прочь, и тогда замирало сердце, будто он падал в пропасть во сне, или как тогда, в Дербенте, вдруг земля ушла из-под ног… Это было их первое совместное путешествие и первое землетрясение, которое он испытал в жизни. И Саша втянул его в водоворот дорог, мотню по городам, в сумасшедшую погоню за руинами монастырей, дворцов, крепостей. Руины были Сашиной страстью. "Докричались", говорил он, поглаживая изъеденные временем камни какой-нибудь погибшей цивилизации. А еще он любил рассказы о чужой жизни и похороны. И везде у него были друзья, собутыльники, рассказчики, люди, живущие на отшибе, в одиночестве, незыблемым укладом. Каким-то нюхом на одиночество Саша везде находил отшельников и затворниц, даривших бескорыстный приют и оскомину неуемной ласки. И рассказы, рассказы, рассказы, бесконечные рассказы о спутанной, сломанной, неудавшейся жизни…
     И он следовал за Сашей везде и во всем. Слишком застенчивый, нерешительный и книжный, чувствуя свою слепоту к жизни, он обрел, наконец, своего поводыря. Волнуясь и стыдясь, он читал Саше свои первые литературные опыты и получал снисходительное одобрение, был влюблен и предан за счастливую возможность узнать так много новых мест и людей. Но со временем ему стало казаться странным это вечное Сашино беспокойство, непоседливость, когда после очередного путешествия можно было еще долго вспоминать и обдумывать, а Саша уже был полон новых планов, новых адресов и новых маршрутов. Он видел, как снедающая тоска странствий тянет Сашу все дальше и дальше, и в последнее время они часто спорили, даже до ссор, ибо была граница, которую он не мог преодолеть даже мысленно, за которой не видел смысла…
     Так он и простоял всю ночь в пустом качающемся коридоре вагона, прижавшись к стеклу лбом, и видел свою тень, бегущую по откосу, а Саша безмятежно спал в купе, улыбаясь во сне; простоял, глядя в расступающуюся впереди ночь. Там, где небо светлело и тревожилось, лежала граница между мирами, к которой они спешили, и один спал, будто праведник, а другой, будто грешник, мучался.
    
     Из-за бессонной ночи день в Бресте был затуманен. Долго, бесцельно и молчаливо кружились они по вокзалу. Сановито прохаживались таможенники, возбужденно бегали в радостном предчувствии сумасшедших чаевых носильщики, при этом по-свойски и деловито покрикивая на стоящих как в столбняке или лихорадочно суетящихся эмигрантов. Известная уже во всех уголках света от Калифорнии до Новой Зеландии Марья Степановна, как Будда, стояла посреди зала, принимая четвертные и устанавливая очередь поклаж. Через будни таможни шла живая История.
     Уезжали из Риги, Минска, Бухары, Тбилиси, Дербента, Челябинска. Шла глубинка, с тюками, корытами, старыми чемоданами и сундуками, с младенцами и стариками, кланами и в одиночку. Все жались к своим, почти никто не знакомился, хотя всем было по пути, страх и беспамятство стояли в глазах. Старый дербентский еврей, похожий на его отца, отчего стало немного страшно и странно, опустив голову, беззвучно шевелил губами; пышная, с огненно-рыжей гривой женщина кормила грудью ребенка, а рядом бегал, злился и что-то тараторил ее муж, видимо, раздражаясь тем, что все от нечего делать смотрели на ее грудь.
     Стали пускать в таможенный зал, и пришла еще толпа поляков на тот же поезд, с коврами, кинокамерами, в косынках, бабы, совсем деревня, и лезли без очереди, путали церемониальный порядок, но не могли поскандалить из-за языкового барьера, и таращились на скорбную процессию, любопытствуя у своих провожатых, а те объясняли им, что это евреи. Слышалось польское "жиди, жиди"…
     Саша прошел первый, потому что был без багажа, с одной сумкой; а он, обойдя вокзал, как посоветовали опытные люди, видел из-за высоких черных прутьев забора, как Саша закуривает у рослого, представительного проводника, с каким жадным любопытством они поглядывают друг на друга, будто Саша давно не видел проводников, а проводник пассажиров, как Саша дымит и ходит вдоль вагона. А когда поезд тронулся, Саша по привычке вскочил на подножку последним, щелкнул под колеса окурок и, ошаривая взглядом вокзал, увидел его за забором, улыбнулся радостно и махнул рукой…
     Он еще побродил по вокзалу, не зная, что теперь дальше. Носильщики таможни пересчитывали в сортире смятые червонцы; в очередях за билетами стояли солдаты, разодетые на зависть земляков в немецкие и чешские куртки и возвращающиеся в свои деревни с ухватками заграничных туристов и немецкими словечками; в ресторане, куда он зашел перекусить, компания пьяных летчиков, совсем пацанов, с женами в крашенных буклях и пушистых полушубках всех цветов радуги, обмывала возвращение товарища. Всё, столь привычное раньше и незамечаемое, вдруг проступило с яркостью и показалось странным.
     И снова поезд шел через ночь, но теперь обратно, зарываясь в пространство, уходя от границы, и вновь свет из вагонов вырывал из тьмы столбы и деревья, и он опять трясся в этом поезде, встречая свою тень, себя вчера, когда он также стоял у окна и по привычке раздваиваться и лицедействовать воображал себя на месте Саши, и прощался с собой так горько, мучительно и безвозвратно, будто и вправду не Сашу, а его уносила куда-то судьба, совсем уже не понимая, куда идет поезд, куда течет время и где теперь он сам… Он вспомнил, как они прощались, и Саша сказал:
    ? Ну, пока. Давай… Уверен, что через год, от силы два, я буду встречать тебя.
     Он вспомнил, как нервно Саша курил у вагона, оставшись один на один со своей дорогой, и ему стало больно в сердце оттого, что он вовсе не был в этом уверен.