ОДИН ДЕНЬ ДЕПУТАТА КНЕССЕТА ГРИГОРИЯ ИСААКОВИЧА
«Авраам авину, Авраам-отец наш, родился в 1948 году от сотворения мира. И ровно через 3760 лет после этого было воссоздано государство Израиль».
Закончив фразу, Ури - секретарь Кнессета, широко развел руки в сторону, словно приглашая в свидетели всех, кто находился в синагоге Кнессета. Депутаты, парламентские помощники, сотрудники Кнессета и просто случайные посетители парламента, собравшиеся на полуденную молитву минха и задержавшиеся, чтобы поприсутствовать на коротком уроке, которым она, по традиции, завершалась, слушали внимательно, хотя и проявляли уже некоторые признаки беспокойства.
Жизнь парламента - это скачки с препятствиями и тот, кто хоть немного выбивается из их ритма, рискует врезаться в препятствие, а то и, что намного хуже, отстать от других всадников. Десять минут на молитву, еще десять на урок – это все, что могут позволить себе парламентарии в середине дня. Дальнейшее отсутствие грозит неприятностями. Ури понимал это лучше кого бы то ни было.
Но и традиции нарушать нельзя. Они - основа любого парламента. В израильском, существующем чуть больше полувека, их еще совсем немного. Коротенький урок после дневной молитвы, как это принято у евреев во всем мире, ввел много лет назад лидер партии религиозных сионистов. Он надеялся, что придаст этим Кнессету еврейскую окраску.
Нетерпение собравшихся повторялось в синагоге из дня в день, вне зависимости от того, кто в ней оказывался. Но, по примеру основоположника традиции, секретарь твердо доводил урок до конца.
«Возможен и другой расчет,- продолжил он, - Новое исчисление, принятое сегодня, начинается в 3760 году от сотворения мира. И, согласно ему, государство Израиль было воссоздано в 1948 году.
Можно рассматривать это как случайность, а можно увидеть здесь глубокий исторический смысл, мистическую взаимосвязь между появлением на свет прародителя еврейского народа и выполнением обещания, данного Аврааму Всевышним во время заключения Завета между странником, пришедшим из Харана в Эрец-Исраэль по зову Творца и самим Творцом».
Ури закрыл книгу, положил ее на стол и встал. Участники молитвы, не спеша, но и не медля ни секунды, устремились к дверям. Через несколько минут синагога опустела. Лишь жужжание ламп на невысоком потолке и негромкий шум из-за двери, выходившей в коридор, где, возле комиссий Кнессета, толпился народ, нарушали тишину.
Депутат Кнессета Цви Хумрони остался один. Поудобней устроившись на стуле, распустил мышцы живота. На брючный ремень сразу же наползла тугая складка. Цви с ненавистью взялся за нее двумя руками и больно сжал. "Растет, сволочь, хоть тресни! Скоро и вовсе за ремень перевалится".
Депутату было чуть за сорок, но седые волосы, жирный затылок и налитые, лоснящиеся щеки старили его. На людях он втягивал живот и старался не ссутулиться. Только оставшись один, позволял себе расслабиться. Цви вытянул ноги и сбросил туфли. В синагоге еще не скоро кто-нибудь появится.
Комнатка синагоги наполнялась людьми только два раза в день. Лишь иногда забегал одинокий посетитель, пропустивший совместную молитву. Но если и зайдет кто сейчас, то не сразу заметит депутата – изгиб кованой решетки, отделявшей женскую половину, закрывал от входной двери место, где он всегда сидел.
Расшитые золотом буквы багрово- бархатной завесы, прикрывавшей арон койдеш со свитками Торы, успокоительно поблескивали. Арон койдеш был сделан четыреста лет назад в Италии и подарен Кнессету последним из членов некогда процветавшей тосканской общины.
В Италии он стоял у стены, направленной в сторону Иерусалима. Поколениям евреев, столетиями обращавших в его сторону взгляды и молитвы, он казался то преддверием Эрец Исраэль, а то и воротами, ведущими прямо в чертоги Всевышнего.
Что впитали в себя его резные колонны, завитушки пилястров, переплетения диковинных цветов? Слезы, вздохи радости, напрасные надежды? Слова благодарности, упреки Богу, не внявшему просьбам? А, может, ничего и не впитали, так и остались просто украшениями, вырезанными когда-то из красного дерева рукой не очень-то, если уж честно, умелого мастера.
Но как бы то ни было, этот резной шкаф, установленные у противоположной ему стены, железные стеллажи с беспорядочно расставленными молитвенниками и томами Талмуда, ковровое покрытие толстой, рыжей ткани, глушившее шаги, почему-то действовали на Цви успокаивающе.
Он обнаружил этот оазис отдохновения совершено случайно, когда почему-то закрыли на две недели тренажерный зал. С тех пор он снимал напряжение здесь и частенько укрывался в синагоге, когда становилось уж вовсе невмоготу от суеты и сумятицы.
Маленькая, полутемная комнатка синагоги была единственной в огромном здании Кнессета, у дверей которой замирала жажда земных благ, пронизывавшая все семь этажей израильского парламента. Цви это знал точно, поскольку чувствовал ауру места. Впервые он обнаружил в себе это странное свойство на втором курсе института, задолго до приезда в Израиль. Тогда его звали Гриша Янкелевич.
Преподаватель расписался в его тетради и с удовольствием сказал –” Вот, берите пример с Гриши. Уж на что ядреные задачки, а все просчитал без ошибок. Побольше бы таких курсовых в группе!»
И, вроде, надо было порадоваться, улыбнуться, что - ли в ответ, но Гриша просто кивнул и отошел к окну.
Синеватая наледь сибирской зимы облепила стекло, а в старинном корпусе университета, где в дореволюционные времена размещалась гимназия, было тепло. Гриша любил «пары» в этом корпусе – деревянные полы мелодично потрескивали, даже если никто и не ступал по ним, а в воздухе висел чуть слышный, но все же легко уловимый смольный запах. Говорят, народные умельцы сложили гимназию из особой древесины. Но больше всего привлекала Гришу особая атмосфера уверенности, незыблемости, разливавшегося в душе умиротворения.
Может быть, дерево все еще отдавало тепло солнца, дыхание чистых ветра и снега, не загаженных заводскими трубами? А, может быть, оно излучало вечные истины, почти столетие звучавшие в этих стенах? Слова никуда не исчезают, они остаются там, где были произнесены, впитываясь в стены, потолок, создавая и вечно поддерживая духовную ауру.
С годами Гриша понял – остаются даже мысли. Слово, мысль, эмоция – так же материальны, как бревна, как кирпичи, из которых сложены стены.
Но на этот раз беспокойство не оставляло его, как только он вошел в аудиторию. «Какого черта, пусть вот, они дергаются»,- раздраженно подумал Гриша.
Повода для беспокойства у него не было. В отличие от сокурсников, приехавших в университет из глухих деревень, где не было и близко приличного учителя, органическая химия ему – выпускнику специализированной уфимской школы, давалась без труда.
И вдруг Гриша понял – ему передалось чужое волнение, он просто чувствует отчаяние соучеников перед надвигающейся сессией и не сданной курсовой, весь этот мутный ужас бессилия, захлестывающий их души. Точно так же, как до этого он чувствовал, но не мог объяснить себе почему, особую атмосферу бывшей гимназии.
В синагоге Кнессета он не молился. Просто приходил, сидел, расслаблялся. Здесь ощутимо пахло вечностью. Цельная волна шла от арон койдеш, от книг на стеллажах. Она подхватывала депутата Цви Хумрони, барахтающегося в волнах Кнессета, и выносила на поверхность, позволяя, подняв голову, вдохнуть, набраться энергии.
В Бога депутат не верил. Хотя, по привычке, привитой еще бабушкой, постился каждый Йом Кипур. Семью бабушки выслали в Сибирь из Берегово в мае 1941 года. Они потеряли дом, винный завод, статус в обществе – кто не пил и не хвалил вин Янкелевичей! Они проклинали советскую власть. Но когда дошли известия о судьбе оставшихся в Закарпатье евреев, начали благословлять день своей высылки.
Нет однозначных событий, говорила Грише бабушка. Мир – не черно-белый, а цветной. И цвета эти не раскладываются по спектру, а перемешаны. Бабушка училась в Черновицком университете, а потом в Сорбонне. Европейское образование не сделало ее мешумеде, еврейские праздники в доме отмечали всегда, хотя к законам кашрута относились с чисто парижским либерализмом.
Точно так же вел себя и Гриша. Сразу же после репатриации, чтобы стать настоящим израильтянином, он изменил свои галутские имя и фамилию. Но не отказался, как настоящие сабры, которым подражал, от семейных традиций. Хотя от религии он был далек невообразимо, но перед решающими событиями в жизни, особенно политической, ходил к Стене Плача и совал в нее записочку с просьбой.
Там что-то было, в остатке этой стены, окружавшей когда-то всю Храмовую гору. Точнее, даже не в ней, а в самой горе, срытой почти до основания еще римлянами. Он не мог сказать что, он боялся использовать слово Бог, даже не хотел задуматься над этим. Но, подойдя к Стене, положив руки на ее изъеденные веками и человеческими прикосновениями камни, он совершенно четко и ясно ощущал ту же волну, которая исходила от темно-красного арон койдеша в синагоге Кнессета.
В тишину синагоги вторгся телефонный звонок. Ольга, парламентская помощница, напомнила – « Светлана уже здесь, встреча начинается через пять минут». Цви хмыкнул.
Светлана была одной из самых популярных журналисток русскоязычного Израиля. Она вела рубрику в крупной газете и авторскую передачу на «Голосе Израиля». Ее любили интервьюировать и оба русскоязычных и, в особенности, ивритские телеканалы. Светлые волосы, славянские черты лица, длинные, выставляемые на всеобщее обозрение ноги в сочетании с острым язычком, и ивритом почти без акцента, превратили Светлану в постоянного участника, чуть ли не любой телепередачи, связанной с выходцами из России.
Светлана попросила о встрече вчера. «Это не имеет отношения к прессе», - подчеркнула она. Цви был несколько заинтригован.
Все оказалось очень просто. Цви с удовольствием разглядывал ноги журналистки, когда она, усевшись напротив его стола, положила их одна на другую, да еще и поддернула вверх и без того короткую юбочку. Излагая суть дела, Светлана принимала позы, которые могли оставить равнодушными разве что импотента.
Но Цви провести было трудно. От теледивы шибало в нос неуверенностью и, одновременно, жаждой успеха любой ценой.
В Израиль должен был на днях приехать руководитель парламентской оппозиции какой-то закавказской республики. Согласно протоколу, он не мог рассчитывать на встречи с политической верхушкой. Но в его республике намечались выборы, и оппозиционер искал встреч с силовыми министрами. Содержание и продолжительность не имели значения: в Закавказье дружеские контакты с лидерами Израиля повышали политический рейтинг.
Для увековечивания рукопожатий и улыбок была нанята специальная телегруппа. Не хватало главного – согласия израильтян. И помощники оппозиционера обратились к популярной в русскоязычном Израиле журналистке. С просьбой помочь в организации встречи с главой его партии Света и пришла к Хумрони. О надвигающихся выборах она промолчала, понимая, что тогда путь к министрам будет перекрыт намертво.
Это был ее первый опыт. Теледива давно поняла, что будущего у русскоязычной журналистики нет, и искала, куда можно уйти, чтобы воспользоваться наработанными популярностью и связями. Закавказский оппозиционер мог стать ключиком к двери на хлебную ниву пиара.
Сделать встречу со своим лидером Цви не стоило труда. В большой партии, депутатом от которой он состоял, Цви считался представителем «русских» и, поэтому, главным специалистом по «русским» делам. Один звонок к советнику лидера решал проблему. Тем более, что речь не шла о чем-то серьезном. Организовать посиделки минут на пятнадцать можно было прямо в Кнессете, между заседаниями.
«Сколько ж с нее слупить,- думал Цви, и чем сильнее ощущал волну беспокойства, исходившую от журналистки, тем выше поднимал ставку. Торговаться дива не станет, уж больно нужна ей эта встреча. И не посмеет. Да и ему, как депутату, западло. А цена за услугу должна соответствовать гонорару, полученному Светой.
Как же угадать, сколько она срубила с кавказца? С одной стороны, страна, вроде бы, нищая. А с другой, к вопросам почета эти ребята весьма чувствительны и не скупятся.
«Три тысячи шекелей и один раз,- сказал Гриша, глядя прямо в глаза журналистке. По тому, как сперва недоуменно метнулись ее ресницы, а потом, чуть дрогнули губы, он понял - девица врубилась. Да, это было бы весьма занимательно - заставить теледиву прямо здесь, в кабинете, стать перед ним на колени!
Плотские утехи вовсе не были чужды Грише, совсем даже наоборот. Но в контакте с противоположным полом он больше всего ценил не физиологическое удовольствие, а ощущение победы. Захватить, ворваться в потаенное, заставить делать то, что хочешь, выставив, выпятив наружу самое сокровенное.
Подчинить своей воле, вырвать из груди звуки, сберегаемые для самых интимных моментов, которых, порой, стесняются даже мужа!
Он живо представил, как эта теледива, на которую вожделенно пялится все мужское население Израиля, станет перед ним на колени и сделает то, что он прикажет. Он еще раз, внимательно посмотрел на нее. В разрезе ее пробора пробивались темные волосы. «Э, да ты у нас блонда-то крашенная,- со злорадством подумал Гриша.
Светлана одернула юбку и встала. Ну-ну, давай, красотка, тебе ведь очень надо, давай!
- Вы мурло и хам,- сказала Света,- Что вы о себе думаете, жлобина! Я еще с вами посчитаюсь».
- Ой-ей-ей, испугала до смерти,- иронически протянул Гриша, но его слова перекрыл грохот хлопнувшей двери.
Ольга едва дождалась ухода теледивы.
–Цви, через пять минут в зале заседаний начинаются одноминутные речи. Вы давно уже не появлялись, надо обязательно прокукарекать».
-Правильная мысль, толкуй о чем».
Цви вернулся в свое кресло, прихватив по пути из маленького холодильника, стоявшего в углу, возле окна, бутылку «Джонни Уокера». Честно говоря, он любил водку. А, если уж совсем по правде, то виски терпеть не мог. Больше всего на свете виски напоминал ему самогон, которым угощала свежеиспеченного студента Янкелевича доярка Варя.
Вместе с другими первокурсниками его сразу же после поступления загнали в колхоз. Деревенские девахи каждый вечер навещали дом, где разместились студенты и приносили гостинцы – бутылки самогона и, на закуску - кумыса. Ничего другого в колхозе не было, на время сбора урожая председатель железной рукой держал сухой закон.
Варя пила самогонку наравне с ним, но крутое пойло ничуть не брало ее. Несмотря на старания Гриши, она только один раз дала себя поцеловать. Когда же он попытался расстегнуть ее ватник, с неожиданным презрением оттолкнула руку.
В партии Цви Хумрони, за которую голосовал, в основном, средний класс, водка считалась дурным тоном. Партийное руководство, и уж в особенности, депутаты, пили виски, курили сигары. Цви сперва прощались плебейские «Marlboro» и водка – что же еще от русского ожидать! Наоборот, это даже воспринималось с одобрением. На Цви лежала миссия нести идеи партии в широкие репатриантские массы, а депутат должен соответствовать электорату.
Но чем дольше терся Цви на партийных тусовках, тем больше он замечал косые взгляды. Наконец понял – электорат далеко, а родная партия – вот она, протяни руку. И соответствовать надо ей. Поэтому он оставил водку для встреч с избирателями.
Пришлось привыкать к виски. По вкусу это была чистая самогонка, она шибала в голову и вызывала тошноту. А мысль о ее цене вызывала холодок под ложечкой. Но деваться было некуда. Спасали только частые поездки за границу.
В магазине «Дюти фри» виски стоил ровно в три раза меньше, чем в Израиле. Депутатское удостоверение избавляло от таможенных проверок, и Гриша набивал сумки бутылками коричневой отравы, вкус которой напоминал ему вычеркнутый из жизни месяц в колхозе, облепленных грязью коров, комнатку, вонючую от кизяка, которым топили печку, клопов, прыгавших с серого потолка этой комнатки на кровать, как только гасился свет, и обидный отказ дуры доярки.
В холодильнике, который он сразу же после избрания приобрел на средства, отпускаемые депутатам для связи с избирателем, всегда лежали две бутылки. Виски он потчевал однопартийцев, а для себя держал "Смирнов" или «Русский стандарт», селедку, маринованные грибочки, соленые огурцы.
Сегодня, как назло, водка закончилась еще с утра. А выпить, после фиаско у Светланы и для куражу перед выступлением, было просто необходимо. Пришлось нацедить полстакана "Джонни Уокера".
- Я думаю, следует обратить внимание на опасные маневры правительства на переговорах с палестинцами,- сказала Оля.
- На хер,- прервал Гриша,- Все правые, задрав штаны, прибегут и станут голосить по этому поводу».
- Тогда, может быть, об автокатастрофах. Предыдущий министр трубил о больших успехах, а вот, опять, по десять трупов на шоссе каждую неделю».
- Это получше, но, опять же – желающих наехать будет много. Да и зачем, я с бывшим в прекрасных отношениях».
- Тогда, о России».
- Уже теплей, а что именно?»
- Так, вроде бы ничего и не происходило, но всегда можно повозмущаться – мол, такая огромная страна, такой колоссальный потенциал и такой крохотный товарооборот..
- Всему этому цена – дерьмо!»
Гриша залпом выпил – мама миа, как же это, все-таки гадость!- передернул плечами.
- Оля, ты меня сегодня раздражаешь! Нельзя было найти человеческую тему? Сколько раз можно повторять – я ответственный за русских. Русских, мать твою за ногу!»
-Но ведь и русские гибнут в авариях,- попыталась возразить Оля.
- Все гибнут, все! – припечатал ладонью по столу Гриша, - А мне нужно что-то специфическое, что-то чисто «русское». Чтобы ни одна падла не вякнула, что я, вместо того, чтобы защищать интересы электората, треплю языком в Кнессете "за всю Одессу". Каждый мой публичный писк должен быть посвящен "русской" теме. Ты, что, не понимаешь, что меня только из-за этого тут и держат!»
Зал заседаний был, как всегда почти пуст. От немногих присутствующих депутатов тянуло скукой. Небольшие фонтанчики интереса пробивались с четвертого этажа из-за пуленепробиваемого стекла. Там сидели экскурсанты, пришедшие поглазеть на Кнессет и допущенные, в качестве главного блюда экскурсии, в первые ряды ежедневного представления израильской демократии. Со второго этажа, где размещалась галерка прессы, веяло презрением.
И только из двух телекамер, ведущих прямой репортаж на специальный телеканал Кнессета, просто бил фонтан интереса. Камеры шарили по залу, из них словно из прожектора, вылетал столб энергии, освещавший и освящавший депутатов. Цви чуть ли не физически чувствовал пристальное внимание сотен тысяч глаз, устремленных в зал через два черных раструба.
В заявке, поданной с утра в секретариат Кнессета, Оля указала, что речь депутата будет посвящена проблеме автокатастроф. Но Цви до последней минуты не знал, о чем говорить. И только когда председатель огласил его имя, уже по пути к микрофону, Цви, так и не придумав ничего стоящего, решил прибегнуть к палочке выручалочке.
«Уважаемый председатель, уважаемые депутаты. В нашей стране проживают десятки тысяч человек, которым мы обязаны всем. И, в первую очередь, созданием государства Израиль. Благодаря их мужеству, их героизму и самоотверженности, пала фашистская Германия. Благодаря им, храбрым солдатам Второй мировой, фашистские войска не ворвались в Палестину и не уничтожили весь ишув. Наша благодарность им безмерна. Наше уважение к ним беспредельно.
Но на уважение и благодарность нельзя купить хлеб, молоко. Нельзя расплатиться в аптеке! Нельзя починить зубы!
Оглянитесь вокруг, уважаемые депутаты! Вы можете честно взглянуть в глаза ветеранам, которым мы обязаны всем, но которым наше государство платит черной неблагодарностью? Иначе, как издевательством, нельзя назвать те нищенские пособия и убогие льготы, которые получают люди, не жалевшие жизни ради создания государства Израиль».
Тема ветеранов была беспроигрышной. Поле каждого такого выступления, растроганные старички обрывали телефон канцелярии. К сожалению, по правилам Кнессета, речь депутата ограничивалась всего одной минутой – о черной неблагодарности и великом вкладе Гриша мог говорить часами.
Но спикер парламента Врук, с высоты своего председательского кресла уже несколько раз предупредительно покашливал. Наконец, не выдержав, он вмешался. «Благодарю вас, депутат Хумрони, следующее выступление – депутат Дурмон, подготовиться депутату Пенделю».
Длинный холл, в который попасть можно было только из зала заседаний, наравне с депутатским буфетом считался святая святых Кнессета. В глубоких креслах, сгруппированных вокруг низких столиков, на которых писать было невозможно и годившихся только для раскладывания бумаг, почти всегда можно было найти больше народных избранников, чем в зале заседаний.
Здесь проводились срочные консультации перед голосованиями, здесь заключались союзы, решались судьбы законопроектов. В двух противоположных углах зала размещались кабинки с телефонами, по которым можно было бесплатно звонить в любую точку страны. А за ширмой, закрывавшей один из углов, стояли две машинки для чистки обуви.
Сюда не доносился шум из зала заседаний, и если в соседних креслах никто не сидел, можно было, без опаски быть подслушанным, обсуждать самые секретные дела.
После его одноминутной речи в этот холл отозвал Цви советник лидера партии. Кличка советника была Гонди, и Цви никак не мог запомнить его настоящее имя. Впрочем, нужды в том не было никакой. Иначе, как Гонди этого невысокого, худого мужчину, лет сорока, никто и не называл.
Гонди носил выцветшие джинсы и мятый свитер, который летом менял на такую же мятую рубашку. Костюмов с галстуками не признавал. Богемный облик завершали длинные волосы и мушкетерские усы.
Секрет его влияния на лидера партии – седовласого джентльмена, ценителя французских вин и литературы, Цви разгадать не мог. По слову Гонди назначались министры и послы, он улаживал конфликты, участвовал в самых деликатных переговорах.
Цви даже придумал ему кличку – «постельничий». Конечно, он не был самоубийцей и никому о ней рассказывал. Да и не имело смысла, однопартийцы все равно не поняли бы смысла этой клички. А нажить такого врага было себе дороже.
Гонди ничего не забывал и ничего не прощал. Все, кто вступал с ним в конфликт, оказывались в лучшем случае на периферии партийного списка, но, как правило, за пределами Кнессета.
- Хорошая речь,- сказал Гонди, усевшись и махнув Цви рукой на соседнее кресло, будто он был здесь хозяином, - Но ты же понимаешь, что ситуация с льготами для ветеранов не изменится».
- А какое это имеет значение, - усмехнулся Цви.
- Вот именно. Ты делаешь успехи. Я слежу за твоими выступлениями».
- Спасибо. Мне очень важно ваше мнение».
Гонди чуть кивнул головой и достал из портфеля папку в полиэтиленовой непрозрачной обложке. Положил на колени, похлопал по ней рукой и оценивающе посмотрел на Цви.
- На телевидении, радио, существуют, Хумрони, три самые главные вещи. Передатчик, приемник и сама передача. Без этих трех компонентов нет медиа. В политике тоже самое - есть сам политик, есть толпа, но самое главное – это то, что он излучает. Ежедневно, ежеминутно. Не только словами и действиями, своим видом. Даже своими мыслями. Своей уверенностью в себе.
Да, избиратель это быдло. Им можно манипулировать, ему каждый раз продают старые идеи в новой обертке и новые обертки под видом вечных истин. И это работает. Но, по большому счету, обмануть его нельзя.
Он прекрасно чувствует, что, на самом деле представляет из себя политик. Неосознанно, нутром, но безошибочно. Он видит насквозь его мысли, даже потаенные. Он смотрит на экран телевизора и за те секунды, что ты идешь от своего места к трибуне, просчитывает тебя, чувствует, что ты думаешь сам о себе.
Ты – передатчик, а он – суперприемник, улавливающий наислабейшие сигналы. Поэтому, запомни, Хумрони: тест на трансляцию – самый трудный».
Цви понимающе, кивал, а сам пытался понять, какого черта этот ушлый тип читает ему лекцию. С чего вдруг? Никаких признаков расположения со стороны Гонди он до сих пор не замечал. Наверное, просто рисуется, падло, учит уму разуму желторотого олимчика. Нужны мне твои сраные нотации, тоже, ментор нашелся.
- Да, вы знаете, это очень точный образ. И, главное, верно подмечено – трансляция. Мне этого, порой не хватает. В этом смысле я очень завидую нашему лидеру. Вот уж кто излучает, так излучает».
- Это дело наживное. Но Реувен, действительно, исключение. С этим надо родиться».
- Да, воистину, такой талант, как у него или есть сразу или нет вообще. Научиться такому нельзя».
- Ладно, перейдем к делу,- оборвал Гонди и, крутанув ус, снова уставился на Цви».
- Качаешь, сука, - подумал Хумрони, - А вот хрен тебе в рот, чтобы голова усатая не качалась».
Еще в юности он вычитал в какой-то книжке психологический приемчик, который легко освоил и с успехом применял на практике. Выдержать прямой взгляд собеседника нелегко, особенно, если его цель - заставить тебя опустить глаза. Но если уставиться обоими глазами в один его зрачок, то противник сам не выдержит давления.
Вот и Гонди, снова расправив оба уса, опустил глаза к полиэтиленовой папочке и постучал по ней длинным ногтем указательного пальца.
«Это – секретный отчет одной из наших спецслужб. Здесь - все о ситуации в России, действия властей, прогноз взаимоотношений с Израилем, рекомендации. Это не важно – обычная болтовня. Самое главное, самое взрывоопасное находится в разделе, посвященном еврейским организациям.
Тут – все сплетни, описание кто с кем и против кого дружит, компромат на руководителей: кто с кем спит, кто кому дал тайную ссуду, кто и где пристроил на хорошую зарплату родственника или любовницу. Бомба.
Но у Реувена нет времени во все это вникать. Да и у меня тоже. А знать, что там происходит, не мешало бы. На кого поставить, от кого отмахнуться. У них ведь там одних главных раввинов России не один, а три. Хоть в книгу Гиннеса заноси.
Короче - возьми, ознакомься, выдели главное. Завтра доложишь Реувену. Минут на пять, не больше. И помни – отчет секретный, даже у тебя, как у депутата, нет соответствующего допуска. Держи его при себе, он существует всего в трех экземплярах. Два находятся в спецслужбе».
Цви взял папочку, сосредоточившись на том, чтобы рука не дрожала. Это был его шанс. До сих пор лидер не поручал ему таких деликатных заданий.
- Можете не сомневаться, Реувен останется доволен».
- Будет доволен он, буду доволен и я. Мне кажется, это может стать началом прекрасной дружбы».
Гонди похлопал Цви по плечу и ушел.
Оля поджидала его в другом конце холла.
- Ну, поняла, как это делается? Теперь все стариканы от счастья уссутся. Готовься, начнут сейчас трезвонить».
Цви торжествующе помахал папочкой,- «Ну-ка, пойдем в канцелярию, есть серьезный разговор».
Гриша закрыл двери канцелярии на ключ, притянул Олю к себе и сжал рукой ее грудь.
Ему давно хотелось трахнуть эту аппетитную девицу, но Гриша сдерживался. Как потом дальше работать? Еще возомнит о себе черт-те что, станет неуправляемой. Порой, когда Оля надевала обтягивающие крутой зад брюки, желание становилось нестерпимым. Тогда он спускался в тренажерный зал и, став на беговую дорожку, включал полную скорость.
Но в последнее время с этим залом стало твориться что-то непонятное. Он то работал, то вдруг закрывался на несколько недель. Ткнувшись пару раз в закрытые двери, Гриша, досадуя на собственную лень, но все же с некоторым облегчением – нашелся, все таки не зависящий от него повод - перестал в него наведываться. Вот и сейчас надо было бы спуститься вниз, но, иди знай, вдруг опять окажется закрытым.
«Провинилась ты передо мной сегодня, ох, как провинилась. А по счетам надо платить!»
Гриша развернул Олю к себе спиной, и с силой, наклонил. Девушка уперлась руками в спинку дивана. Он опустил молнию на ее брюках, стянул их вниз и, оттянув резинку розовых трусиков, звонко щелкнул ими по ягодицам. Оля от неожиданности вздрогнула. «То ли еще будет, милая»,- пробормотал Гриша.
Он с силой подался вперед, девушка вскрикнула. Он с наслаждением смотрел, как после каждого толчка вздрагивает ее тело, крутил его из стороны в сторону, сжимал, тискал, щипал мягкие складочки на бедрах. Ее покорность, ее постанывание, ее полное признание его власти над ней были восхитительны.
Наконец, он оторвался. Оля с минуту стояла не двигалась. Одеваясь, не поднимала глаз, полная нижняя губка была прикушена.
«Черт, кажется, переборщил,- подумал Гриша и сказал, чуть ли не извинительно, - А ты думала, наказание, так наказание!»
Ничего не ответив, Оля ушла в свою комнату и начала стучать на компьютере.
- Знаешь что, пойдем, пообедаем,- примирительно сказал он.
- Мне не хочется».
- Идем, идем, обед в буфете парламентариев это наша работа. Себя покажем, на других посмотрим. Может, продадим кому-то из журналистов мою речугу».
До буфета надо было добираться через два этажа, протискиваясь через толпу посетителей.
«Конечно, такой почет им вовсе не полагается, этим ветеранам»,- говорил Оле Цви. «Они, воевали, все правильно. Что было, то было. Но вовсе не за Израиль, а за Родину, за Сталина. При чем здесь Израиль? Они о нем и слыхом не слыхивали. Если уж на то пошло, то какие они, на хрен, основатели государства? С таким же успехом в эту категорию можно записать всех солдат армий союзников. И бенгальских негров и индийских сикхов и австралийских пехотинцев.
Это мы виноваты, развратили стариканов своей лестью, чтобы за нас голосовали. Пусть спасибо скажут, что Израиль им вообще что-то платит. Воевали они за другую страну и всю жизнь на нее отпахали. А пенсии требуют здесь. Ты ж понимаешь! Но стариков этих на два мандата наберется, вот и приходиться улещать.
Даже празднование победы над Германией перенесли, им в угоду, на 9 мая. Хотя этот день в чистом виде была придумка товарища Сталина. Настоящую капитуляцию подписали восьмого, но Сталин хотел отделиться от союзников, подчеркнув, тем самым свою роль в победе».
Попытки разговорить Олю ни к чему не привели. Гриша обозлился. Тоже мне цаца, царевна Несмеяна. Захочу, еще раз трахну точно так же. А не даст, или будет дуться, уволю к едрене фене.
В буфете, святая святых Кнессета, где закрывались все парламентские сделки и куда пускали только депутатов, он заплатил за себя и Олю. Почти все места были заняты, но, неожиданная удача - один столик оказался свободным. И как раз возле того, где, окруженные телохранителями, сидели премьер с министром обороны. Гриша поставил поднос. Сунулся, с достоинством пожал руки государственных мужей.
Курица, как всегда, была резиновой и густо покрытой восточными специями. Но он посмотрел на себя со стороны – и от удовольствия махнул головой.
Инженер-химик в Уфе, чья судьба была прописана до поминок – пятидневка на комбинате, выходные на дачке, слепленной отцом из фанеры, дранок и какого-то строительного мусора, по дешевке где-то купленного, а то и просто украденного. И как счастье, замусоренный ялтинский пляж, деревянные лежаки впритык друг к другу, а с них – полный букет запахов жарящихся курортников. И, апофеоз - купание в обоссаном море.
А потом, опять бетонные пятиэтажки, серый, слипшийся в комки снег на улицах Уфы, от которого на ботинках остаются белые полосы соли, а брюки превращаются в заскорузлую дерюгу, обдирающую ногу даже сквозь носки. Начальник отдела в ОГТ комбината, длинный, как скука, Иван Егорович, годами напевающий – « Я так хочу, чтобы лето не кончалось»…
А за соседним столиком - вершители судеб. Рядом шикарная, молодая девка. Хоть и куксится, а все схавает, все простит и подчинится. За огромным, во всю стену, окном буфета – Иерусалим, переливающийся на солнце белыми стенами, красной черепицей, за ним, на горизонте – голубые горы, уходящие в вечную синеву, висящую над святым городом. Немного удачи, немного сноровки и так будет всегда. Всегда!
Размышления Цви прервал звон, заполонивший все пространство буфета. Депутатов созывали в зал заседаний. Ковырнув пару раз курицу – все равно есть невозможно, так пусть пропадает, проклятая, Цви пристроился в спину премьеру и вместе с ним вошел в зал. Хоть на втором плане, а в камеру он попал, и это уже было достижением.
Чувство телекамеры – одно из самых важных для депутата. Неважно как, неважно по какому поводу, но если ты на виду, если твоя физиономия мелькает с экрана и на газетных страницах – значит, ты существуешь!
Его кресло в зале заседаний Кнессета было слишком удобным. Обтянутое желтой оленьей кожей, с высокой спинкой, легко откидывавшееся назад, оно, особенно, как сейчас – после обеда, вгоняло Цви в сон. В начале каденции он просиживал в зале долгие часы, но быстро потерял интерес к заседаниям парламента. На самом деле все решалось за кулисами - в депутатских комнатах, в буфете. А в зале заседаний депутаты работали на журналистов, на телекамеры.
На свою беду он не мог, как все - произносить речи, прерывать криками с места речи других, оскорблять, картинно хвататься за голову или изображать неизбывную скорбь. Цви неплохо владел ивритом, но боялся ошибиться. Журналисты, ради которых ломалась комедия, внимательно следили за каждым словом и безжалостно ловили депутатов на малейшей неточности. Лучше уж было промолчать, чем стать посмешищем.
Перед каждым выступлением он запирался на несколько часов вместе с Олей. Она не работала ни одного дня по профессии, но получила в свое время диплом режиссера музыкальной комедии.
Цви заучивал написанные ею тексты наизусть, а потом десятки раз произносил их вслух, отрабатывая вместе с ней каждый взгляд, каждый жест, каждую паузу. Оля даже вносила в текст речи специальные значки, означавшие – «маленькая пауза», «большая пауза», «просто вскинуть глаза», «поднять голову и посмотреть в зал».
Со временем Цви научился обходиться уже без олиных значков, а потом и без ее режиссуры. Во время выступлений уже мог импровизировать, появилась свобода не только в речи, но и в жестах.
Раньше Оля частенько пеняла - «да не цепляйтесь вы руками за трибуну как за спасательный круг». Теперь он держался раскованно, даже несколько вальяжно – грозил пальцем, обводил рукой зал, стучал кулаком по полированной, сделанной из темно-красного дерева, трибуне.
Но скука от сидения в зале осталась. И сделать с этим ничего было нельзя. Читать книгу – невозможно, сразу заметят. Газету – тоже. Мобильный телефон несколько скрашивал ситуацию, благодаря запрограммированным в нем играм, но и они надоели. Одно время Цви носился с идеей слушать радио через наушник, но Оля отговорила – «Цви, попадетесь в фотообъектив с этим наушником, смешают с грязью».
Так и маялся. А потом, свыкся – в конце-то концов, он получал замечательные деньги. Это только обыватели думают, что жизнь депутата – сплошной кайф и биение баклушей. Отрабатывать шекели налогоплательщика приходится без дураков. Особенно на прениях по бюджету, которые длятся без перерыва сутками.
Впрочем, сегодня предстояло нечто занимательное. Интерес к предстоящему заседанию Цви ощутил сразу, как только уселся в кресле. Он исходил от заполненной галерки прессы, и не только от телекамер, но даже от журналистов. Конечно, ничего, суперзначительного, но все же не каждый день президент Италии толкает речь в наших Палестинах.
Президент оказался невысоким, плотным, седым старичком лет семидесяти. Он медленно поднялся на трибуну, вытащил из бокового кармана пиджака листы с речью, аккуратно положил их перед собой. И, не заглядывая в них, начал говорить.
Цви взялся было за наушник синхронного перевода, предусмотрительно положенный перед каждым депутатом, но, так и не надел его. Речь президента неслась со скоростью двести слов в минуту. Кое-какие были знакомы - «коалиция», «оппозиция», «премьер-министр», «президенте». Но, несмотря на них, несмотря на то, что и без перевода было понятно, что речь идет о политике, казалось, президент читает стихи,
В школе и в институте Гриша учил английский, и терпеть его не мог. А итальянский нравился ему всегда. Он даже купил самоучитель, но так ни разу и не открыл, хотя притащил его с собой в Израиль. Президент говорил, мелодия итальянского завораживала Гришу, как в молодости. Она напоминала ему студенческие вечеринки под записи с фестивалей в Сан Ремо, танцплощадку в горсаду, где в промежутках перед экзаменами он сбрасывал с себя напряжение.
Сколько было надежд, какой ослепительно яркой, как римские улицы, залитые солнцем, где гуляют Софи Лорен и Марчелло Мастрояни, казалась будущая жизнь под эту музыку, сколько любви, удачи, путешествий обещала она.
Как маняще, светло и радостно звучали итальянские слова, словно в них заключалась какая-то тайна счастливого будущего, которую еще предстояло раскрыть, и которую он, Гриша Янкелевич, непременно открыть должен был. Эти песни были его заклинанием, его неизбывной верой, его заветом и клятвой, что так, именно так и произойдет.
А что осталось от всего этого двадцать лет спустя? Жена, с которой спишь по привычке, дети, давно не понимающие ни его душу, ни даже его языка? Депутатское кресло, добытое унижениями, предательством, потерей достоинства, собственного я?
Да, он в политике, в большой партии. Но место его – последнее, не по номеру в партийном списке, по сути. Никто с ним не считается, никто не уважает, его мнение не интересует никого, кроме Оли. И то потому, что она за деньги, что он ей платит, обязана выпускать сообщения для прессы, тут же выбрасываемые журналёрами в корзину. Его держат как приманку, на которую приваживают дурака-избирателя. И партийные боссы понимают, что он понимает и принимает свою роль.
Его купили, как путану из массажного кабинета. За депутатскую зарплату, за выпендреж перед русскоязычными СМИ, за возможность, раздувая щеки, создавать, на благо партии, видимость, будто от него зависят какие-то государственные решения или даже он просто участвует в принятии их.
От себя, Гриша, скрываться нечего - подержат тебя в этой роли четыре года и выбросят, как использованный гондон. А потом свистнут, и враз появится новый защитник по вызову.
Нет, конечно, на кусок хлеба и после Кнессета хватит. Пристроят куда-нибудь, чтобы не бухтел и не позорил партию. Безработного депутата она себе позволить не может. Так и докатится твоя жизнь, и будешь опостылевшее сидение в кресле из оленьей кожи, вспоминать, как звездные часы.
Для этого ты родился, товарищ Григорий? Гиршеле, говорила бабушка, ты должен преуспеть за всех нас. Он никогда не спрашивал, что она имела в виду. Ему казалось, что понимал. А, может быть, нет?
Он побрел в свою канцелярию. Дверь синагоги была приоткрыта, в полумраке тускло поблескивали завитушки арон койдеша. Гриша включил свет и уселся на свое место. Книга, которую читал секретарь, все еще лежала на столе. Он раскрыл ее наугад.
Во времена Хони Амеягеля обрушились на Эрец-Исраэль подряд три голодных года. Мольба евреев о дожде оставалась безответной. И тогда ученики рабби Хони отправились к нему с просьбой помолиться о дожде. «Заберите все очаги с дворов, чтобы ливень не разрушил их,- приказал Хони и приступил к молитве.
Но дождя не было. Тогда Хони нарисовал, подобно пророку Хавакуку, палкой круг на земле и воскликнул - «Всевышний, я не сдвинусь с этого места, пока ты не ответишь на мою молитву!».
Начал накрапывать дождь. Но он был слишком слаб, чтобы принести облегчение иссушенной земле.
«Рабби, этого дождя достаточно, чтобы избавить вас от клятвы, но он бесполезен нашим полям. Не дайте народу Израиля умереть с голода!- взмолились ученики.
Хони поднял руки к небу и воскликнул – «Всевышний, это вовсе не тот дождь, который нужен евреям! Я хочу дождя, который наполнил бы наши цистерны и колодцы, напоил бы нашу землю!» В ответ обрушился ливень, каждая капля которого была, как бочка.
«Рабби,- воскликнули ученики, - Этот дождь уничтожит весь мир!»
«И это вовсе не тот дождь, о котором я просил»,- вновь обратился Хони к Всевышнему,- Я хочу, чтобы это был дождь добра и благословения!»
И тогда пошел благодатный дождь. Он шел, шел и шел. Он наполнил колодцы, пропитал землю. Вода перехлестывала из цистерн, и заливала дома, поля превратились в болота. Собаки тонули в лужах, телеги, запряженные четверкой лошадей, с трудом передвигались по дорогам.
И тогда рабби Хони Амеягел вышел во двор и, стоя по колено в липкой грязи, выкрикнул в небо – «Царь Вселенной, Твой народ, который Ты вывел из Египта, не может снести ни слишком сурового наказания, ни слишком большого благословения. Когда Ты гневался на евреев, они не могли этого выдержать, а теперь, когда Ты изливаешь на них свое благословение, они и его не могут перенести. Да будет Твоя воля, чтобы дождь прекратился, и в мире наступило облегчение!» И тут же задул ветер, облака рассеялись, и появилось солнце».
Григорий Исаакович Янкелевич, депутат Кнессета Цви Хумрони, захлопнул книгу, положил ее на стол.
- Ну и что, - сказал вслух, - Что я теперь должен с этим делать?»
С древних времен у талмудистов существовал способ узнать будущее или, по меньшей мере, получить намек на то, как поступать в сложной ситуации. Они открывали наугад ТАНАХ или том Талмуда и тыкали пальцем в первое попавшееся предложение. Цви читал, что этот способ работал, и сегодняшние ешиботники с успехом пользуются им.
Прочитанное оставило Цви в недоумении. «Херня какая-то средневековая. Что мне, круг в зале заседаний Кнессета начертить и требовать пост министра?» Благодатный дождь Цви не страшил, он готов был подвергнуть себя испытанию всеми тяготами земных благ, которыми только мог осыпать его Всевышний.
- Дай передышку щедрому,- пробормотал он, закрывая дверь синагоги, и остановился. Да, это было именно оно – главное содержалось в припеве. И не забудь про меня! Вот то-то и оно – не забудь. Точнее не скажешь!
В конце коридора, где располагались комнаты комиссий Кнессета и синагога, мелькнули, скрываясь за поворотом, ведущим к залу заседаний, две знакомые женские фигуры. "Не может быть, что этим двум ципкам делать вместе? - удивился Цви. Но на всякий случай решил проверить, может, все-таки, причудилось, и быстро прошел до поворота.
Как раз в этот момент в лекционном зале, где проходили заседания комиссий с особо большим числом участников, отворились двери, и толпа ветеранов просто хлынула из них. Старички были возбуждены до чрезвычайности. «Вот это человек! Какой молодец! Честь и хвала!»,- слышалось со всех сторон.
- Опять Шалаганов балует»,- с завистью понял Цви.
Шалаганов был депутатом «Крыши» - маленькой, крайне правой партии, не имевшей особого влияния и силы. Но, в отличие от Цви, он обладал редким талантом запускать в прессу утки о своих достижениях.
На самом деле никакими успехами Шалаганов похвастаться не мог, но Цви никак не удавалось разгадать секрет его умения убедить журналистов, что практически все хорошее, что делалось в сфере помощи «русским», произошло или благодаря инициативе Шалаганова или исключительно из-за его лоббирования.
Каждая такая утка была настолько прозрачной, настолько высосанной из пальца, что Цви был уверен – уж теперь-то пресса ухватит Шалаганова за редкие рыжие кудри и отмутузит. Но Шалаганов каждый раз выходил сухим из воды.
Вот и сегодня он опять, небось, понаобещал невесть чего старичкам. Узнал, наверное, откуда-то, что им то ли льготы расширяют, то ли пенсию увеличивают, то ли медальку какую-то новую намереваются нацепить. И продал им, как свое, личное достижение,- подумал Цви со злостью.
Тем временем старички заполонили весь коридор и женские фигуры, привлекшие внимание Цви, окончательно затерялись в толпе. «Ну, Шалаганов, ну очковтиратель поганый - и тут, падла, дорогу перебежал!»
Неудавшаяся погоня взбесила и обессилила Цви. Надо было развеяться, сменить атмосферу. Синагога не помогла, оставалась только прогулка в парке.
Он располагался довольно далеко от Кнессета, но своим дальним краем соприкасался с оградой парламента. О существовании узкой, покрытой щебнем тропинки, крутившейся по склону и приводившей прямо к воротам Кнессета, мало кто знал. В отличие от парка, где резвились целые хамулы иерусалимцев, пахуче курился жертвенный дым кебабов, играли в футбол школьники, а парочки беззастенчиво обжимались на зеленой траве, тропинка всегда была пустынна.
Высокие сосны, густо посаженные на склоне, полностью закрывали панораму Иерусалима, уходящего вверх от дороги, вдоль которой был разбит парк. На тропинке царили сумрак и тишина. Это создавало у Цви ощущение, будто он находится не в самом центре большого города, а в середине леса. Запах мокрой хвои в редкие дождливые дни и чистый, смолистый запах разогретых солнцем деревьев летом, напоминали молодость.
Гуляя по тропинке, хорошо думалось, кольца интриг, которые Цви приходилось чаще расплетать, чем сплетать, легко раскладывались перед ним причудливым, но понятным пасьянсом.
Цви успел спуститься почти до конца тропинки и собирался уже повернуть назад, как услышал топот. Снизу, из парка бежал человек. Ничего странного в этом не было – отдельные представители некогда великого племени, спасавшегося рысцой от инфаркта, инсульта и ожирения, иногда встречались на тропинке. Пару раз Цви даже столкнулся с самим спикером Кнессета, во время его регулярной пробежки.
Но на обычного бегуна этот человек вовсе не походил. Вместо кроссовок он был обут в армейские ботинки с высокой шнуровкой и тяжелыми, толстыми подметками. Обычные серые брюки, длинная, почти до колен куртка, и, вместо впитывающих пот спортивной шапочки или, хотя бы шерстяной ленты на лбу, черное кепи, в котором, по будним дням, ходят иерусалимские ортодоксы.
Собственно, и в этом ничего не было странного. Спешит человек по делам, может на заседание комиссии Кнессета опаздывает. Но что-то было в нем необычное, что-то не вписывающее в привычный облик, стандартный видовой ряд, по которому глаз скользит, не задерживаясь и память, автоматически сравнив с тысячами таких же образов, хранящимися в ней, забрасывает и его в архив. И, самое главное, от этого парня исходил явный сигнал беспокойства, озабоченности, даже тревоги.
Цви посторонился, дав ему пробежать мимо, и когда незнакомец поравнялся с ним, Цви вдруг все понял. Куртка слишком туго облегала живот и грудь бегуна и эта неожиданная, не к месту полнота, никак не соответствовала худому лицу и спортивной фигуре. Под плащом у него пояс смертников! Он бежит к Кнессету!
И неважно, что дальше ограды он не прорвется. Иди знай, сколько народу толпится сейчас в очереди у входа, и кто среди них. Сам факт взрыва у ворот Кнессета - это уже огромный пропагандистский успех для террористов!
Мобильник Оли, на счастье, ответил сразу.
- Передай немедленно командиру охраны,- закричал Цви,- к Кнессету из парка бежит палестинец-самоубийца, еще пару минут и он у центральных ворот! Я постараюсь его остановить! »
Цви сунул телефон в карман и побежал верх по дорожке. Почти сразу же он начал задыхаться – ежедневная пачка сигарет дала о себе знать. Воздух с хрипом вырывался из его рта, но Цви не останавливался. Главное, схватить за руки, чтобы не успел нажать на кнопку. Налететь сзади, свалить на землю и держать. Все решат минуты, ребята из охраны должны, обязаны подоспеть быстро.
А если не успею, если не получится? Тогда, уж лучше, насмерть. Остаться инвалидом – самое страшное. Может, так оно и лучше. Вспышка, никакой боли и нет больше проблем – ни политики, ни борьбы за существование. Все останется где-то там, внизу. Жаль, вот только не всех баб, кого хотел, успел перетрахать.
Семья получит компенсацию, на жизнь хватит. А Цви Хумрони останется в истории, как первый депутат Кнессета, погибший в теракте.
Да нет, не погибший, а своим телом остановивший врага. Благодарная память потомков обеспечена. Улица его имени в Иерусалиме, мемориальный уголок в Кнессете. Может быть, об этом и говорила когда-то бабушка?
С трудом, оскальзываясь, он преодолел последние метры склона, гравий летел из-под ног. Цви выскочил на асфальтовую дорожку и побежал вдоль ограды Кнессета. Остался последний поворот, за которым совсем немного – и ворота, толпа посетителей. Где же террорист? Где охрана?
Он стоял за поворотом, поправляя шнурок на ботинке. Черное кепи скрывало лицо. Готовится, гад, читает перед смертью суры из Корана! Цви налетел на самоубийцу, сшиб наземь. Распластавшись на нем, крепко схватил за запястья. Первая часть плана прошла успешно, теперь надо было дождаться охраны.
Террорист испуганно стонал под Цви и не делал никаких усилий высвободиться. «Вот и мой лишний вес пригодился», - мелькнуло в голове, и Цви еще сильней надавил животом – хоть какая-то от него, проклятого польза - на спину самоубийцы.
А вот и топот, вот и ребята из охраны Кнессета! Еще несколько секунд, еще совсем чуть-чуть! И тогда, он уже не разорванный на куски труп, а живой, живой! И герой. Место в партийном списке обеспечено, и не просто место, теперь можно будет потягаться и за пост замминистра. А то и, глядишь…
-Вау, - раздался над ним чей-то запыхавшийся голос,- Вау, это ж надо!» Цви поднял голову. Охранники стояли с автоматами наперевес. Один из них чуть смущенно тронул плечо Цви – «Встаньте, пожалуйста».
Парень, по-видимому, растерялся. Цви отрицательно мотнул головой. «Да встаньте, встаньте. И отпустите его. Это же Хони, наш садовник»,- с явным смешком в голосе повторил охранник.
Журналисты никогда не обращали на Цви внимания. За два года каденции ему так и не удалось ни разу обстоятельно посидеть с кем-нибудь из них, рассказать о своей работе, поделиться планами, достижениями. В коридорах Кнессета они ловили министров, других депутатов, подсаживались к ним за столики в буфете. Хумрони их не интересовал абсолютно. Но теперь эти шакалы устроили на него охоту.
Больше всех старался Врун, представитель главной газеты страны – он бежал за Цви до дверей его канцелярии, тыкал в лицо магнитофон и твердил один и тот же вопрос – «Что вы чувствовали, когда бросились на садовника?»
«Какая падла им уже все успела рассказать»,- думал Цви, по пути в свою комнату, закрываясь рукой от телекамер и отрицательно крутя головой на вопросы.
Вот так когда-то, он, сговорившись с приятелями, подкарауливал возле школы девчонок. Дождавшись, пока жертва поравняется с ними и, сомкнув круг, они забрасывали ее заранее приготовленными снежками. Девчонке только и оставалось, прикрыв лицо портфелем, убегать, а они швыряли и швыряли, пока снежки не кончались, а она, вся засыпанная снегом, начинала плакать слезами обиды и бессилия.
Но там это были, в конечном счете, безобидные снежки, а тут, шакалы хотели не просто поиздеваться, а норовили вцепиться прямо в горло и смять, растоптать, уничтожить. Лишить его, Цви Хумрони, всякого политического будущего.
- Когда эти гниды успели пронюхать?- набросился он на Олю.
- Ой, Цви, с вами нормально?- вскинулась она, - А я так волновалась, так волновалась!»
- Какие на хер волнения! Обосрался, как последнее дерьмо!»
Он с размаху сел в кресло и, не отдышавшись, выплеснул в горло полстакана – бррр - виски, закурил. Телевизор в его комнате работал, по каналу Кнессета шел очередной треп в студии. Цви прислушался – говорили не о нем. «Вот и замечательно!»
- Я пойду, сказала Оля,- мне сегодня надо пораньше.
- Как это пораньше, на кого ж ты меня оставляешь? Один помощничек в милуим забурился, хрен выкуришь вот уже две недели, а теперь и ты?
- Цви, мне сегодня очень надо. К тому же, заседания практически закончились, есть там еще пару тем, но это ерунда какая-то.
Оля вся лучилась от радости. Ошибиться было невозможно, от нее исходила волна веселья, гордости, даже торжества.
- Случилось чего, а? Сияешь, как новенький шекель.
- Все замечательно Цви, все просто великолепно. До свидания!
Оля наклонилась над ним но, вместо того, чтобы поцеловать, как он было решил, оттянула шлейку подтяжек и резко отпустила ее. Шлейка звонко и даже чуть болезненно шлепнула его по груди.
- Ты что, охренела? – вскрикнул Цви, потирая ушибленное место, но Оля уже вышла из комнаты.
Ладно, решил, пусть побалуется немного. За сегодня ей причитается. Но если она этот тон завтра не переменит, придется поставить красавицу на место. Или раком. Игра слов так понравилась Цви, что он расхохотался вслух.
С чего это он так перепугался? Ничего плохого не случилось. Ну, ошибся, с кем не бывает в это сумасшедшее время. Но ведь не струсил, не сбежал, наоборот. Так что, за это издеваться? Нет, он в своем праве, он даст прикурить шакалам, пусть только посмеют наехать.
Цви оборвал сам себя. Откуда такая уверенность? Откуда ощущение своей силы? И радостно вспомнил – ну, да, конечно, папка в полиэтиленовой обертке. Секретный отчет! Завтра, завтра он все изложит лидеру, а он умеет работать с материалами и способен все красиво подытожить и сформулировать.
И тогда, - может быть это, действительно, начало прекрасной дружбы? А у дружбы с лидером последствия неограниченные. Мало что в государстве Израиль невозможно для Реувена.
А где же папка? Он ведь положил ее здесь, справа? Идиот, сказано ж тебе было – в трех экземплярах. В трех! Надо было в ящик стола засунуть, а не просто сверху. Вот так у тебя всегда, в этой скачке не успеваешь остановиться, подумать, оценить, где главное, а где фуфел. Папка – вот главное. В ней - будущее! Но где же она, мать ее через бедро!
Папка нашлась под бумагами. Цви допил виски, отодвинул кресло и положил ноги на стол. Он начал читать отчет с конца, с самого интересного. Гонди, собака, как всегда, был прав. Если бы можно было бы слить эту информацию журналерам!
Естественно, на основе взаимности. Ты мне, я – тебе. Им – пикантную информацию, без разглашения источника, а ему – парочку статей или просто упоминаний о кипучей деятельности депутата Хумрони по защите интересов репатриантов. Если бы! Но источник сразу же станет понятен, три экземпляра, всего-то навсего, три экземпляра! И тут, краем глаза, он заметил, как на экране телевизора появилась Светлана.
Девица что-то весьма оживленно излагала ведущему, и Цви, глядя на ее быстро и беззвучно шевелящиеся губы вспоминал сегодняшнюю сцену. Вот эта теледива, пару часов назад могла бы стоять здесь, в его кабинете, на коленях. Поднятые кверху глазки, темные волосики в проборе, широко раскрытый рот... Но о чем, все-таки, эта красавица так резво вещает?
Цви увеличил громкость. Несколько секунд он сидел оглушенный. Светлана подробно пересказывал то, что он только что прочитал в отчете. Кто с кем, кто кого, где, сколько и как.
Перед глазами встал Гонди, подкручивающий свои тараканьи усы. Никогда он не докажет Гонди, что утечка произошло не от него. А Гонди не простит и не забудет. Потому что Светлана сейчас подставляла не Цви, а Реувена.
Вот тебе и светлое будущее! Это был конец не только прекрасной дружбе, так и не успевшей начаться. Это был конец карьере депутата Хумрони.
Цви зарыдал. Слезы текли по его лицу, и каждая из них была тяжела, как бочка.