*  *  *	

Толпы тучных и румяных, невеселым нету места
На утоптанных полянах рейнского Октоберфеста.

Дружно складывают губки громогласные ферейны,
И в подставленные кубки Лорелеи льют рейнвейны.

Этих хоров, этих скрипок долетают отголоски
До ссутулившихся липок над заброшенным погостом.

Каменная книга мертвых, тайный склад былых печалей  
Между строчек полустертых на исщербленных скрижалях.

Чужестранным алфавитом то ль ответы, то ль вопросы
Нацарапаны на плитах, воткнутых в Westfalen косо.

Вкопанные в эту почву книжники и финансисты
На ногах стояли прочно, по-немецки пели чисто

И отмеренную Небом повседневную работу
Заедали скудным хлебом от субботы до субботы. 

А теперь в подземных норах их бесплотные скелеты
Ждут тот миг, когда менора воссияет ровным светом 

И  беззвучный вихрь повеет, как призыв необоримый.
Каждый, кто рождён евреем –  сей же час в Йерусалиме!

И восстанут иудеи безоглядно, беспечально.
Под глубоким ложем Рейна, под утесами Шварцвальда,

Подо льдами Сен-Готарда, под долинами Тичино
Ашкеназы и сефарды чередой проходят длинной.

И уйдут, уйдут навеки прочь из европейских  буден
Дети Сарры и Ревекки, Jews, Juifs, жиды и Juden...

А пока сереют плиты и лежат под ними кости
Средь ссутулившихся липок на заброшенном погосте



                *  *  *

Раз и навечно назначенный штраф
Смерть и забвенье печатью поправ,
Будет наложен на малый народ
За непростительно долгий исход,
За незабвенье напрасной мечты,
За непризнанье чужой правоты,
За непонятный чужим алфавит,
За хохоток вызывающий вид,
Пейсы до плеч, маскарадный наряд,
Внутрь и на небо направленный взгляд.



DURCH  KÄRNTEN

... все-таки я успел
на последний неспешный поезд до Вены.
Он теперь пробирается между
вальяжно разлегшихся горок
сине-зеленой Каринтии.
Платформа Judenstadt.
Минутная стоянка и плавно дальше.
С башен разбойничьих замков,
подштукатуренных, чтобы попасть в Michelin
и удостоиться там хотя бы одной звезды,
за мной надзирают
тени местных забытых пращуров,
тени тех,
кто когда-то впустил, приютил
и изгнал по слову из Рима и Вены
моих безответных предков,
обещавших быть в Иерусалиме
в году, который придет,
а покамест плетущихся
с семьями и пожитками
всё дальше и дальше
на север и на восток.


ИЗ  ЖИЗНИ  ЧУЖЕЗЕМЦЕВ

Рожденные изгнанниками,
мы шли, не разбирая дорог,
потому что было не важно,
что за пейзаж откроется за поворотом.
Нам бы только найти
клочок тверди,
выстроить лачуги, обнести их стенами,
возвести дом для собраний
и собираться в нем по субботам,
чтобы вместе глядеть туда,
где был разрушен Храм
по нашей вине.

На нас косились и скалились,
нами пугали христианских младенцев,
нам давали заработать,
но заработанное отбирали,
на нас отыгрывались 
крестоносцы и богоносцы,
вымещали свои неудачи философы,
литераторы и конногвардейцы, 
судейские лихоимцы,
просвещенные бюргеры 
и этот австрийский недоучка,
которому кто-то нашептал,
что именно он поставлен
в конце нашего пути.


ВЫЖИВШИЙ

Все твое долголетье 
есть напоминание о не полностью сбывшейся катастрофе,
записной оптимизм 
это только побочный продукт застарелой амнезии.
Сохранив фигуру юнца,
несостоявшийся дистрофик
доплыл, наконец, до Хайфы,
обогнув Освенцим, Карлаг и Терезин.



ПРОСВЕЩЕНИЕ ЕВРЕЕВ

В восемнадцатом веке, 
когда почти довсюду можно было дойти пешком
или в крайнем случае совершить туда 
сентиментальное путешествие,
любопытный еврей просвещался бочком, бочком,
в синагоге на это смотрели,
как на временное сумасшествие.
В тридцати поколениях 
ростовщиков и менял
накопилось довольно простодушного любопытства – 
за какие такие грехи 
назарéянин изгонял
нас с исконных рабочих мест и нельзя было откупиться?
Переступил порог, 
поглядел, сощурясь, на небеса юнец:
за пределами гетто 
хватает для всех озона. 
Двести лет с тех пор 
христианских невест ведут под венец
под ликуюшую музыку 
Феликса Мендельсона.


ИСТОРИЯ  ШЛИМАЗЛА

Неудачливый соискатель места в истории
лезет вон из кожи, чтобы попасть в анналы,
каждый раз он вляпывается в какую-нибудь историю,
каждый раз ему этого оказывается мало,
и презрев поученья отца, на минутку отвлекшегося от Торы,
он огладит лацканы сшитого по последней моде пиджака,
он вздохнет со всхлипом и кинется в новую заварушку,
папин друг, начальник терпящей его конторы,
назовёт привычно шлимазлом этого дурачка,
мама уберет остывший ужин и тихо поплачет в подушку.

Дурачок садится на пароход по палубному билету,
поворачивается спиной к породившей его Одессе,
а лицом – к влагалищу оттоманских проливов,
он стремится в страну, о которой узнал из газеты,
он, конечно, не доверяет этой продажной прессе,
но его штиблеты выхаживают по палубе нетерпеливо.
Вот и ровный берег, к которому негде пристать пароходу,
пассажиры храбро швыряют пожитки в туземные лодки,
первый бакшиш вручают и делают первый шаг по песку,
по второму разу желая войти в библейские воды,
превратить в племенные одежды галутные шмотки,
приучить галутные глотки к библейскому языку.

Время в этих краях идет пешком, путешествует на верблюде,
по весне опадают с деревьев никому не нужные апельсины,
кто мне скажет – муза истории прекрасна иль безобразна?
Мама корчилась в родах, верила, мальчик выйдет в люди,
мальчик строил хома-у-мигдаль, задыхаясь в объятьях хамсина,
я живу на улице имени этого шлимазла.


ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Каирских арок стрельчатые козни,
Гортанный выговор сирийских куполов,
Вязь застарелой мусульманской розни,
С древес истории свисающие грозди
Кривыми саблями отсеченных голов – 

В сей край приплыли в котелках, в визитках,
В штанах холщевых, в башмаках на босу ногу
Из Вены, Киева, Одессы и Тильзита
Бог знает, что вообразившие семиты,
Храня в душе Завета вексель непокрытый,
Урвав у гоев денег на дорогу.

Господь споспешествовал своему народу.
Когда границы опрокинулись войной,
Он комиссаром был у каждого отряда,
И фараоновы рассыпались армады,
И расступились бешеные воды,
И по сей день вокруг стоят стеной.


ШКОЛА  ДЛЯ  ЛЕОНИДА

Родителям его достало вкуса
не называть младенца
как-нибудь на -слав.
Поскольку папа был не слишком боевит, 
чтоб отстоять любимое – Давид,
листки  советских святцев перебрав,
младенца записали Леонидом.

Вот он дошел до школьного крыльца,
слегка картав, и  в меру даровит,
и в меру обзываем жидом. 
В мышиную тужурку упакован, 
он по линейкам пёрышком водил,
пил молоко в буфете с мерзкой пенкой,
на переменках прижимался к стенке,
на физкультуру приходил спросонок 
висеть на брусьях под смешки девчонок.

Была весна, и мама мыла раму,
за птичкой божией следил лениво кот,
а в фортку, пресекая голубя полёт,
вплыл анекдот про Сару и Абрама.

На всех уроках с предпоследней парты
он руку вверх самозабвенно тянет,
ему бином милей родного брата,
двух молодецких катетов квадрат
до очевидности чреват гипотенузой,
решенье – вот оно, трепещет на листке, 
ему немая контурная карта
ясней цыганкина пасьянса говорит,
но сквозь него Фамарь Семеновна глядит
и возглашает: Иванов – к доске!

Когда пришла пора Больших Персидских Войн,
он в ополченье первым записался,
поскольку опоздать на битву опасался,
и парой был сапог кирзовых удостоен.
Стреляют с флангов, и в тылу горит,
фаланги Ксеркса горизонт заполонили.
Маши мечом картонным, Леонид,
чужие защищая Фермопилы. 


ДОБРОВОЛЕЦ

Когда Бог для своих затей и опытов
отбирает в пробирку людской матерьял,
ты уж тут как тут со своей мольбой и шепотом –
сделай так, чтоб меня твой кубок не миновал!

Когда в гавань твоего сухопутного города
заплывает медленный пароход,
ты проталкиваешься сквозь толпу 
и взлетаешь по трапу с криком: давай, капитан, вперед!

И на хриплый окрик вахтенного Полифема –
Эй ты, как там тебя зовут?
Простодушно протягиваешь ему
развернутый теудат-зеhут.


НА  СПИНЕ  У  ЧЕРЕПАХИ

Представим натуру в понятных квадратных формах:
пускай основанием ей – черепаховый панцирь,	
черепаха покоится на расползающихся платформах,
азиатская давит на африканскую –
давай, блин, померимся, кто тут в натуре прочнее.
А на стыке платформ притулились людишки.
Какие такие? Ну, ясное дело, евреи.
Они бестолково бранятся,
пихают в жестокие выи друг друга,
попрекают друг друга божбой по субботам,
родством в тридесятом колене с Адамом
и квадратурою круга.
Откуда людишки? Из N-ского плена, вестимо,
побитые молью, пограбленные на разбойных таможнях.
А что за спиною у них? Ничего, кроме дыма
отечеств уютных, удобных, понятных, но ложных.


МЕСТЕЧКОВОЕ

Логики, фанфароны и ораторы,
насмешники и мизантропы,
певцы молитв и составители строф,
мытари, врачеватели и финансисты,
спорщики, преобразователи миров,
инженеры душ, изобретатели устройств,
учителя, подкаблучники и чадолюбы,
шлимазлы и гаоны – 
все мы к старости становимся похожи
на своего пращура,
портного из штеттла,
который прочно усевшись
на дощатом помосте,
бормоча, вздыхая 
и изредка бросая взгляды
на высокое небо сквозь низкое оконце,
старается попрочнее, но не без шика 
сшить
с помощью тонкой нитки 
и блестящей иголки
расползающиеся куски материи. 



           *  *  *

				М. Юдсону

Талмудическая логика – 
Математика без числ.
Одолей ее пороги-ка,
Вникни в промысел и смысл.

Растворишься в маргиналиях,
Заблукаешь в закромах,
Рав Акива, рав Гедалия
Выручат тебя впотьмах,

Переправят к раву Шнеуру,
Тот листы перевернет,
Мысль твою взрастит неспелую
И на выход подтолкнет. 


ПАСЫНКИ  ДАВИДА

Goliath was not really a giant, I guess,
but he was big enough.
                                               J. Heller

Музыка, которую мы сочиняли – 
это, конечно, не концерт ангелов,
но хорошо темперированный клавир.
Женщины, которых мы любили,
не рождены из средиземноморской пены,
но из-за них мы были готовы
разнести в клочья Трою и весь мир.

Истины, в которые мы верили,
не выбиты на каменных скрижалях,
но мы соглашались взойти ради них на костёр.
Бога, которому мы преданы,
никто никогда не видел,
нам про Него рассказали отцы
и мы немедленно вступили с ним в спор.


ОБРАТНЫЙ ОТСЧЕТ

С неба льется свет в миллион мегаватт,
Под землей конфликт мегатонных плит,
На высотах с Шаулем спорит Давид,
Понад мертвой водой Амалек стоит, 

А Иаков в землю Харрана идет
И находит в поле колодец тот,
Где Рахель, что пасет свой мелкий скот,
Воду путнику в горсти подает. 


               *   *   *

Из всех оттенков синего 
Он выбрал это марево,
своей рукой всесильною 
помешивая варево,
выхаживая саженцы 
и отбирая первенцев,
нашептывает каждому:  
не слюбится, так стерпится.
Повадочки ухарские, 
походка ухажерская,
а над скулой татарскою 
бровь средиземноморская – 
вот из такого супчика, 
намеренно, случайно ли,
Он извлекает субчика, 
наследника Израиля.

        
                 *  *  *

По холодам тоскуя понарошку,
на кухне сибаритствует семит,
на туе под растворенным окошком
картавит и, наверное, хамит
зеленый попугай. В струях эфира, 
в струях тепла полощется белье.
Ты согнан был со всех угодий мира,
но все, что здесь, наверное, твое.


СТОРОНЫ СВЕТА

Попробуй жить в стране,
где вовсе нет востока,
где северу в затылок
жарко дышит юг,
где мертвая вода 
в расщелине глубокой
свинцово-тяжела,
как преисподней люк,
в стране, где на такси
приедешь в центр мира,
где заключен Завет,
где будет Страшный суд,
где тридцать пять веков
двоюродные братья
смертельные объятья
никак не разомкнут. 
				          


ПОД  ЭТОЙ  РОЗОЮ  ВЕТРОВ

Чего нам не хватает в Стране Завета – 
так это нежного дуновения с юга:
из Аравии сушь приходит с наждачным ветром,
а из Ливии мчит в зеленом плаще песчаная вьюга.

С запада мокрый бриз доносит ошметки 
застарелой вражды мистраля с сирокко,
с севера слышится свист оттоманской плётки
и ничего не долетает с востока.


HIC SALTA

Здесь от непарнокрылых серафимов  
В пустыне не  допросишься глагола,
Они, пожав плечом, проходят мимо,
По горло погруженные в песок.

Здесь купол неба держится на слове,
А слово это было прежде дела,
Здесь всякое родство – родство по крови,
А на изнанке запада – восток.

Здесь время от тебя не ждет амнистий,
Оно древнее голубей с ковчега,
Здесь дерево весной роняет листья
И ходит жидкой тенью под себя.

Здесь можно жить на пляже как в Париже,
На чахлой травке бомжевать, клошарить,
Протискиваться к Господу поближе,
Боясь, надеясь, веруя, любя.


RUSTY  BLUES

Ржа истребляет железо, червь ничтожный до рукописей горазд.
Скверно одет, кое-как обрезан, вышел на стогны аз,
шляпу на лобик надвинув, в пересохшем горле сдавив смешок,
выставив на середину страницы короткий, как нож, стишок.

Ночь коротких стишков по Алленби шаркает взад и вперед,
нет у нее молитвенных ремешков обуздать мой куриный полет,
дождь теребит на обочине праздное дерево теребинт,
выпала музыка из проезжающей мазды красной ценой в один бит.

Дождь превратил железо в ненужный окисел, рыж и ржав,
время страницы разрезало и пролистнуло, не придержав,
нечего удивляться, глядя на мир протравленный до сердцевины,
что мы устали стараться, Отче наш, Авраhам Авину.


                      *  *  *

В прибрежной Хайфе до горы от порта
Добраться невозможно по прямой,
Зато полшага от  природы мертвой 
Ты сделал –  и запутался в живой.

По лесенкам подняться от Адара
Нетрудно одному, нельзя вдвоем.
Пусть сердце ощутит меж двух ударов,
Как опояшет город окоем. 

Хребтом подпертый, погруженный в воду,
Он не опишет совершенный круг,
Но уместит безмерную свободу
И содержимое раскрытых рук.


                      *  *  *

По дороге в ад я набрел на Лод,
Раньше был номад, нынче пешеход.
Здесь на метр торчит над землей жилье,
Здесь Георгий-воин точил копье.
Минарет, церквушечка, монумент,
Небоскреб-игрушечка мелет цемент.
Исподлобья смотрит смуглый народ,
Караван разбрелся, верблюд идет.


СТЕНА РАДОСТИ

Всем известно, что за стеною плача 
скрыты контуры храма,
а над ними в землю впечатаны оттиски
чужих копыт.
Сто дорог ведет к стене, но ни одна 
не выводит прямо,
потому что путь от по нему идущих
 до времени скрыт.

Каждый знает, что дождь в этих землях
стоит стеною,
отделяя от пустыни места, где все когда-нибудь
станет млеко и мед,
и стеною стоят супротив друг друга 
потомки Ноя,
ожидая Того, кто придет, и надеясь, 
что именно к ним придет.

Да и буквы для еврейской словесности 
складываются в стену.
До небес эта письменность 
когда-нибудь дорастет,
и тогда жизнь любого из нас наконец
свою получит цену,
а пролитые воды и кровь обратятся 
в млеко и мед. 


СРЕДИЗЕМНОМОРЬЕ,  ВИД  СВЕРХУ

Самолет пролагает свой курс средь камней  и морей,
К самолету пристегнут ремнем безземельный еврей,
Средиземные воды окрашены влажной лазурью,
А пристегнутый просит у Бога несчастье и бурю.

Повернувшись к востоку спиною, к воротам Мелькарта лицом,
Пассажир у окна ощущает себя гордецом,
И швыряя в пространство свои перелетные мысли,
Он следит, как они облачками над Этной повисли.

В баснословные годы, когда эти смертные были смирней,
Налегке пересёк эти воды бездомный Эней
И от качки страдал по пути из провинции к славе
Непристегнутый коэн Иосиф, по паспорту Флавий.

Отделившись от тверди, под крыльями мирно сверкает вода,
Прочерчу параллель, за кормой не оставив следа,
Розоперстая Эос собой окаймит Ойкумены края,
А над морем заблудшее облако, ветер да я.