Нина Воронель

(Окончание. Начало см. в № 146)

    7.
    
    Мы приглашены на вернисаж! Я не знала, что такое вернисаж, но мне объяснили, что по-французски это значит открытие выставки. Вернисаж звучит похоже на шантаж - мне уже объяснили, что надо говорить шантаж, а не шандяж, и есть еще похожее слово массаж, Илану делают массаж после каждой тренировки, потому что он знаменитый футболист.
    И хоть я не знаменитый футболист, меня пригласили на вернисаж, мне даже дали пригласительный билет. Инес, конечно, сперва была страшно против того, чтобы брать меня на вернисаж, но Юджин настоял, потому что это его выставка. Там будут выставлены те картины, которые он привез из Америки и реставрировал - я уже знаю, что реставрировать значит подкрасить старые картины так, чтобы они выглядели как новые.
    Юджин говорит, что картины на его выставке очень ценные - он их потихоньку скупил на аукционах за несколько лет своей американской жизни. И что ему очень повезло с Эли - так зовут хозяина его галереи. Он даже не ожидал, что молодой израильский парень может оказаться таким эстетом. Эстет - это человек, который понимает и ценит все красивое. Мне кажется, что этот изысканный Эли особенно нравится Юджину за то, как он быстро сумел оценить самого Юджина. Изысканный - это человек, у которого очень тонкий вкус, тоньше, чем у других.
    От общения с Юджином я стала очень образованная и, может быть, скоро тоже стану изысканная. Хотя Инес всячески старается этому помешать - ее страшно раздражает, что Юджин разговаривает со мной, как со взрослой. В этом она согласна с Иланом, которого тоже страшно раздражают мои рассказы о Юджине.
    Интересно, как изменилось отношение Инес к Илану - раньше она и слышать о нем не хотела и все требовала, чтобы я прекратила дружбу с ним. А теперь она не знает, как бы меня поскорее сплавить с ним куда угодно, хоть есть мороженое, хоть в дискотеку. А совсем недавно она падала в обморок при одном только упоминании дискотеки.
    Но вообще мы ходим в дискотеку не слишком часто - она бывает для детей только раз в неделю, и билет стоит довольно дорого, а главное Илан не в восторге от того, что я танцую там с другими мальчишками. Хотя мне нравится - если долго прыгать под музыку, становится страшно весело, и неважно, с кем танцевать, с Иланом или с другими мальчишками.
    Я очень жду, когда же мы, наконец, отправимся на вернисаж, хотя боюсь, что там не будет так весело, как в дискотеке, - вообще все, что делают взрослые, довольно скучно, не знаю даже, как они, бедные, это выносят. И зачем я жду этого, непонятно - достаточно взять приглашение и прочитать, что вернисаж сегодня.
    Хотя не надо ничего читать, чтобы узнать, что вернисаж сегодня - достаточно взглянуть на Инес, которая с утра прихорашивается и примеряет платья для этого события. Для такого случая я решила тоже принарядиться и долго перебирала свои вещички, но не нашла ничего интересного, кроме белых джинсов и белого свитера с серебряной бахромой.
    "Ради чего ты стараешься? - сердито спросила Инес, критически оглядев меня в белом прикиде. Она теперь всегда разговаривает со мной только сердитым голосом. - Никто не будет смотреть на тебя, все будут смотреть на картины".
    "А ты ради чего, если все будут смотреть на картины?" - огрызнулась я. Я теперь ей не отвечаю, а только огрызаюсь.
    "Я совсем другое дело. Я жена художника, меня будут всем представлять".
    Чудеса! Она была так увлечена этой идеей, что даже не заметила моего хамства.
    Наконец, она удовлетворилась своим лицом и прикидом и решила вызвать такси. Погода стояла ужасная, настоящая израильская зима, какая бывает редко, и дождь лил в три ручья. Это так говорят "в три ручья", а сегодняшний дождь лил в десять ручьев, не меньше.
    "Мы можем позволить себе такси по такому случаю, ведь мы должны выглядеть хорошо", - уговаривала себя Инес, спускаясь по лестнице. Она еще не привыкла, что не должна считать каждый шекель.
    Но все получилось совсем не так, как она мечтала. Не успели мы выгрузиться из такси и открыть зонты, как на нас налетела взъерошенная Габи. Она до такой степени была вне себя, что, несмотря на ливень, даже не подумала раскрыть зонтик, который болтался на ее руке:
    "Не отпускай такси! - заорала она и начала стучать в окно машины. - Стой! Стой! Мы едем обратно!"
    "Никуда мы не едем! - уперлась Инес. - С какой стати? Сегодня мой вечер, и я никуда не уеду".
    Но Габи открыла дверцу такси и втолкнула ее внутрь. Инес, не ожидавшая этого, с размаху плюхнулась на сиденье:
    "Ты с ума сошла?"
    "Когда ты узнаешь, в чем дело, ты тоже сойдешь с ума! - и обернулась ко мне. - Светка, лети в галерею, найди Юджина и скажи ему, что Инес стало плохо и она вернулась домой".
    "Но он испугается!" - ужаснулась Инес.
    "Он еще больше испугается, когда ты встретишься с его хваленым Эли! - и опять обернулась ко мне. - Ты еще здесь, Светка? Я же сказала - лети предупредить Юджина!"
    Но я не собиралась спешить на поиски Юджина - знаю я их: только я их оставлю наедине, они все секреты друг другу расскажут, а мне ни гу-гу.
    "Что же такого страшного в этом Эли?" - потребовала Инес, порываясь вылезти из машины.
    Габи поняла, что голыми руками ей Инес не удержать, и села на нее сверху, упершись ногами в край тротуара:
    "Этот Эли - жених с нашей свадьбы при свечах! Ты хочешь, чтобы он тебя узнал?"
    "Не может быть! Ты, наверно, ошиблась!"
    "Как я могла ошибиться, если я битых три часа смотрела на него в упор, так же, как и ты! Я могла бы перечислить все его родинки!"
    "Барышни, решайте, вы едете или нет", - вступил вдруг в их беседу таксист на чистом русском языке.
    "Нет, я не могу так вот взять и уехать, - объявила Инес. - Я должна убедиться, что это он, и объяснить это Юджину".
    "Вы долго будете торговаться, барышни? - завопил таксист. - Учтите, тут стоянки нет".
    "Не волнуйтесь, мы все учтем при расплате, - утешила его Габи и вытащила из-под плаща большой лист. - Я так и знала, что ты мне не поверишь, и прихватила эту рекламу. Учти при расплате, что я ради тебя совершила преступление, потому что сорвала ее с двери".
    Инес схватила лист, глянула мельком, ахнула и отшвырнула его прямо в лужу. Я не могла такое пропустить, я подняла его и увидела цветную рекламу галереи с портретом хозяина в центре. Он улыбался, показывая красивые ровные зубы.
    "Ну что, убедилась? - спросила Габи. - Значит, мы можем ехать?"
    Не в силах сдвинуть окаменевшую от ужаса Инес, она села в такси с другой стороны и только тут заметила меня:
    "Что сказал Юджин, Светка?"
    Это же надо - она совсем обалдела, если не видела, что я еще даже не отошла от машины.
    Я крикнула: "Уже бегу!" и, пока мне не влетело, ринулась в галерею. Найти Юджина было нелегко, потому что внутри было полно народу - веселые и нарядные люди стояли группками или бродили по залу с бокалами вина. Среди гостей сновали девушки в белых фартучках и разносили подносы с вкуснейшими закусками. Мне особенно понравились маленькие бутербродики с красной икрой, я успела на бегу схватить два у проходящей официантки и тут же увидела Юджина - он стоял с бокалом в руке и любезно улыбался двум роскошным дамам в высоких сапогах.
    Я подкралась сзади и потянула его за рукав. Он вздрогнул и обернулся:
    "А, Светка, наконец-то! А где мама?"
    "Понимаешь, маме вдруг стало плохо, и она решила вернуться домой", - начала я и сама почувствовала, как глупо это прозвучало. Юджин тоже это почувствовал:
    "Что значит - плохо? Она заболела?"
    "Нет, не заболела, но что-то с ней случилось, и она не может сюда зайти. Она просила передать, что объяснит тебе все, когда ты вернешься домой. А я побегу, там таксист ругается".
    Глаза Юджина страшно потемнели, и он попытался схватить меня за рукав мокрой куртки, но я увернулась и помчалась к выходу, расталкивая толпу нарядных дам и господ. По пути я натолкнулась на того зубастого красавчика, от вида которого Инес пришла в ужас, - ничего ужасного я в нем не заметила, наоборот, он показался мне очень симпатичным.
    Видно было, что Габи прямо из кожи выскакивала, пока меня дождалась, - она уже не сидела верхом на Инес, а стояла возле машины, правда, под зонтиком, и пялилась на дверь галереи, будто хотела меня вызвать оттуда своим взглядом. Инес же как шлепнулась на сиденье, так и сидела столбом, словно ее громом поразило. Габи втолкнула меня рядом с шофером, сама вскочила в заднюю дверь и назвала наш адрес.
    Когда такси тронулось, разбрызгивая лужи, Инес, наконец, очнулась:
    "Ну, а что бы случилось, если бы он меня узнал?"
    "Не знаю, но только помню, как испугалась Зара, когда поняла, что я ее узнала. А через месяц ее убили. Об ее смерти писали во всех газетах, но никто никогда не упомянул об этой таинственной свадьбе".
    К Инес начинал возвращаться разум:
    "Но убили ведь Зару, а не тебя".
    "А могли бы и меня, если бы знали, где меня искать. Но у меня не было адреса, я жила на вилле Маргарита".
    "Все это очень проблематично, - усомнилась Инес. - Я думаю, не вернуться ли на вернисаж?"
    "Ладно, возвращайся. Может быть, и вправду никого больше не убьют, но Юджина ты подведешь наверняка. Приятно ли будет Эли думать, что ты рассказала Юджину все подробности той ночи?"
    Тут Инес вспомнила обо мне:
    "Светка, а что сказал Юджин?"
    "Он ничего не успел сказать - я его предупредила, что тебе стало плохо, и тут же убежала".
    "Он испугался?"
    Я сообразила, что она хочет услышать, и решила на этот раз ее не сердить:
    "Ужасно. Пытался за мной побежать, но не догнал - там было столько народу! И всех угощали бутербродами с красной икрой!"
    "Кто про что, а Макар про сало, - засмеялась Габи и добавила. - Вот уж не думала, что ваш Эли голубой".
    Тут мы доехали до нашего дома, и я не успела спросить, что значит голубой. Инес начала было открывать дверцу такси, но передумала:
    "Я не могу сейчас вернуться в пустой дом. Я с ума сойду, пока его дождусь".
    "Поехали ко мне, посоветуемся с Дунским. Он найдет какой-нибудь пример из литературы, и все уладится".
    Тут Инес вспомнила, как она поссорилась с Дунским из-за однобокой Лолиты, и заявила, что к Габи не поедет. Но Габи настояла, ссылаясь на свою насквозь промокшую одежду, и Инес согласилась:
    "Ладно, поехали к тебе. Только сперва Светку высадим, ей у тебя делать нечего".
    Они вытряхнули меня из такси и отбыли, даже не подумав, что мне тоже неприятно сидеть одной в пустом доме и ждать, пока кого-нибудь из них убьют. Я попробовала включить телик, но, хоть теперь программ у нас навалом, не могла на нем сосредоточиться - мысли мои все время убегали к убитой Заре, к голубому Эли и к их свадьбе при свечах. На меня накатила страшная тоска, и, кроме того, мне очень хотелось попробовать все те пирожки и бутербродики, которые разносили на вернисаже официантки.
    И вдруг меня осенило - ударило в голову, как молния во время грозы. Я сообразила, что мне никто не может помешать вернуться на вернисаж: у меня был пригласительный билет, мне очень шел мой белый прикид, я никогда не пела на свадьбе при свечах, и меня никто бы не мог узнать, кроме Юджина.
    Я нашарила в кармане свой проездной, схватила зонтик и кубарем скатилась по лестнице. Хоть пятый автобус долго не приходил, но над автобусной остановкой было хорошая стеклянная крыша, так что я даже не промокла. Автобус не довез меня в точности до галереи, так что я немного поблуждала по мокрым улицам, пока ее нашла.
    За это время народ уже разошелся, и галерея была заперта. Я слегка испугалась, что мне придется тащиться обратно не солоно хлебавши - я имею в виду соленую красную икру, - но увидела свет в круглом окне над дверью и стала громко стучать в нее зонтиком. Сначала никто не отзывался, но я стучала и стучала без передышки - все равно, мне некуда было деваться. Наконец, дверь отворилась, и я облегченно вздохнула - из света в темноту щурился Юджин. Через пару секунд он рассмотрел меня и удивился:
    "Светка? Так поздно?"
    Я не стала ничего объяснять, а просто оттеснила его от двери, вошла в галерею и огляделась - все было съедено, блюда из-под бутербродов и пирожков стояли пустые на неубранных столах:
    "Неужели ни одного бутерброда с икрой не осталось?"
    Юджин расхохотался и захлопнул дверь на улицу:
    "А, вот зачем ты явилась! Идем, поищем на кухне. Может, кое-что и осталось. Но ты за это поможешь мне закончить разговор с Эли, а то мы уже обалдели от комбинации его английского с моим ивритом".
    "Только сперва бутерброд, - потребовала я. - А то я упаду в обморок от голода".
    "А мать что, тебя не покормила?" - усомнился он, вытаскивая из холодильника баночку красной икры, масло и батон.
    "Она, как всегда, бросила меня и удрала с Габи", - пожаловалась я, набивая полный рот.
    Юджин поднял бровь:
    "Что же все-таки случилось?"
    "Я тебе потом расскажу, не при нем", - кивнула я на голубого Эли, который, сидя в кресле посреди зала, колдовал над какими-то страничками.
    Мы взяли икру и хлеб с собой в зал, и, доедая содержимое банки, я честно отработала все, что съела, переводя туда-сюда их малопонятную тарабарщину про растущие цены на русский авангард, про выгодную закупку холста и красок и про выгодную рабочую силу в России. Мне показалось, что оба они очень довольны друг другом и мной, но, сколько я ни вглядывалась в Эли, я не увидела в нем ничего голубого, разве что щеки, которые он побрил с утра, отсвечивали синим.
    Набросав на листке бумаги какие-то цифры, Юджин объявил, что уже поздно и пора домой. Когда мы вышли на улицу, дождь продолжал лить как из ведра.
    "Я вас подвезу", - предложил Эли, заметив, что у Юджина нет зонта, и повел нас к припаркованной прямо у входа шикарной черной тачке. Юджин сел на заднее сиденье и потянул меня за собой.
    "Ты можешь сесть впереди, Ора, - предложил Эли. - Я покажу тебе, как работает навигатор".
    Я села с Эли и мы покатили по мокрым улицам таким путем, какой указывал нам навигатор - так называется умный экран, который знает, куда надо ехать, если сказать ему адрес. Я громко восхищалась, а Юджин всю дорогу молчал - уж не обиделся ли он, что я села с Эли, а не с ним?
    Подъехав к нашему дому, мы попрощались с Эли и помчались к подъезду под проливным дождем. Мы взлетели по лестнице на второй этаж, но не успел Юджин вытащить ключ, как дверь распахнулась - на пороге стояла Инес, сверкая глазами, парадным прикидом и макияжем:
    "Где ты нашел эту беглянку, Юджин? Я уже с ног сбилась, не знала, где ее искать!"
    Юджин молча снял мокрый плащ, влез в комнатные туфли, и, не отвечая, прошел в салон.
     Голос Инес поднялся на октаву выше - здорово она вбила мне в голову свои октавы!
    "Я спрашиваю, откуда ты ее привел?"
    Юджин сел в кресло и уставился на нее своим самым прозрачным взглядом:
    "Мне кажется, я не заслужил этого допроса, а заслужил объяснение, почему ты сбежала с моего вернисажа".
    Инес внезапно как-то осела, вроде даже стала ниже ростом:
    "Ах, это! Я переволновалась из-за Светки, и у меня из головы выскочило, что ты ничего не знаешь!"
    Переволновалась она из-за меня, как же! Когда высаживала меня из такси, не очень-то волновалась, а как обнаружила, что меня нет дома, небось сразу сообразила, куда я ушла!
    "Чего я, собственно, не знаю?"
    Инес плюхнулась на диван и положила ноги Юджину на колени. Хоть ноги у нее что надо, особенно в парадных туфлях и прозрачных чулках, но Юджин поморщился и хотел их с колен сбросить, но сдержался. Однако она ничего не заметила и стала рассказывать ему всю историю про свадьбу в башне, про убитую Зару из ночного клуба и про то, что Эли и есть тот самый жених той самой убитой Зары. Она так разволновалась, что даже забыла выставить меня в мою комнату, а может, просто сообразила, что незачем меня выставлять, раз я все равно буду подслушивать.
    "Ты представляешь, что бы было, если бы он меня узнал? Ведь я целых три часа торчала у него перед глазами на расстоянии протянутой руки!"
    "Да, история! - протянул Юджин, и все-таки сбросил ноги Инес. - Кто бы мог подумать, что мой Эли голубой! Но какого бы цвета он ни был, я не могу его потерять, мы с ним завариваем большое дело".
    Опять - голубой! Они просто сговорились запутать меня окончательно. И я решила встрять в разговор - мне уже стало ясно, что меня из салона так запросто не прогонят:
    "А что в нем голубого? Я смотрела-смотрела и ничего голубого в нем не нашла".
    Гляделки Инес сузились до щелок, а это непросто при ее глазищах:
    "Где это ты, интересно, на него смотрела?"
    Я тут же поняла, какую глупость сморозила, - нечего было ей сообщать, что я ездила в галерею. Но отступать было поздно, она бы все равно вывела меня на чистую воду:
    "В галерее смотрела, где же еще!"
    "Ты что, пошла в галерею? Пошла туда, когда я велела тебе ждать меня дома?"
    "А почему бы мне было не пойти? Ведь я на его свадьбе на арфе не играла!"
    "А зачем тебе вообще понадобилось туда ходить?"
    Тут я увидела, как она выпускает когти, у меня на это выработался безусловный рефлекс. Но она уже сообразила, что Юджин тоже это видит, и быстро втянула их обратно. Юджин не вмешивался, только молча наблюдал за нашим поединком, и я свела все к бутербродам с икрой, которыми он меня угощал. Тогда она сделала над собой усилие и просюсюкала с притворной материнской заботой:
    "Но теперь ты, надеюсь, сыта? Тогда отправляйся спать, а то завтра школу проспишь!"
    И тут я прозрела - если я перейду на иврит, она меня поймет, а Юджин нет. И тогда я смогу сказать ей любую гадость, пусть знает! И я сказала то, что все время думала:
    "Ладно, оставайтесь! А я отправлюсь ко всем чертям! Теперь ты довольна, глупая ревнивая корова?"
    И громко хлопнула своей дверью.
    
    8.
    
    Школу я, конечно, проспала. Когда я открыла глаза и глянула на часы, первый урок уже шел полным ходом. Было ясно, что если даже напрячь все силы и выскочить из кожи, к началу второго урока все равно не поспеть. Я еще не решила, стоит ли идти на третий, но опять изобразить ангину вряд ли удастся, да и не стоит - ведь после вчерашнего прощального приветствия оставаться дома просто опасно.
    Я прислушалась - они еще не выходили. Надо было сматывать как можно скорей, пока Инес меня не застукала. Я начала поспешно одеваться, минуя душ и чистку зубов, мне было не до изысков. Раздумывая, стоит ли тратить время на завтрак, я представила себе, как я буду слоняться по городу со своим тяжеленным ранцем, и от этой мысли меня прямо стошнило, - а что, если часть учебников выгрузить и спрятать в кладовке?
    Когда я на цыпочках прокралась в кладовку и стала осторожно засовывать учебники под сложенные стопкой одеяла, из спальни, которая граничит с кладовкой, донеслись приглушенные голоса. Значит, они проснулись и с минуты на минуту выйдут на кухню! Оцепенев от ужаса, я замерла на месте, и мне показалось, что Инес плачет.
    "Скажи, ты меня совсем не любишь?" - спросила она сквозь слезы довольно громко, уверенная, что в квартире никого нет.
    "Почему не люблю? - отозвался Юджин. - Просто мужчине не всегда удается проявить свою любовь по всем правилам".
    Их странный разговор окончательно решил вопрос о моем завтраке. Я выползла из кладовки по-пластунски, схватила свой опустошенный ранец и, содрогаясь всей спиной, тихонько закрыла за собой дверь. На улице во весь накал сияло солнце, будто прошлой ночью никакого дождя не было и нас чуть не затопил всемирный потоп.
    Если бы так сильно не хотелось есть, было бы одно удовольствие гулять на свежем воздухе, а не томиться взаперти в вонючей школе. Но есть хотелось безумно, тем более что с вечера меня изрядно недокормили. И выхода никакого не было - денег ни гроша, а все друзья и подруги томятся в школе, куда мне и носа нельзя показать.
    Я села на "пятерку" и поехала к набережной. Там солнце светило еще ярче, и синие-синие волны выплескивались прямо под ноги, но есть от этого хотелось не меньше. Мои бедные кишочки связались в животе в один большой узел, который нужно было срочно распутать.
    И я подумала - вскользь, не всерьез, - а почему бы не заглянуть в галерею голубого Эли? С каждой минутой эта идея нравилась мне все больше - Юджина там наверняка еще нет, и Эли вполне может скормить мне остатки вчерашнего вернисажа, недаром я так хвалила его навигатор. А остатки там есть точно - я своими глазами видела вчера в холодильнике целое блюдо маленьких трубочек с мясом и круглых шариков с грибами.
    От одной мысли об этих пропадающих даром трубочках и шариках мой рот наполнился слюной, и я отправилась на поиски галереи. Было немножко боязно, что я не смогу ее найти - ведь в темноте все выглядит не так, как днем. Но я нащупала в кармане куртки вчерашнее приглашение, на котором яснее ясного был написан адрес, и через пятнадцать минут уже стучала в знакомую дверь.
    Открыл мне сам Эли и не успел даже удивиться, как я первая выскочила с заранее заготовленным вопросом:
    "Юджин уже пришел?"
    "Как, ты не знаешь, что он сегодня и не должен приходить? У него отгул".
    Я этого действительно не знала, так что мне даже не надо было притворяться:
    "Откуда мне знать? Я по утрам ни свет ни заря ухожу в школу".
    Эли топтался на пороге, не в силах решить, выгнать меня или впустить:
    "Разве уроки в школе кончаются так рано?"
    Этого вопроса я только и ждала - я протиснулась мимо него в галерею и произнесла речь, которую отрепетировала по дороге:
    "У нас сегодня должен был быть урок эстетики, и нас повели в Камерный театр на репетицию. Но там кто-то заболел и репетицию отменили. Вот я и решила заглянуть к Юджину - я утром опаздывала и не успела позавтракать, так я подумала, может, он меня чем-нибудь покормит".
    Услыхав, что есть такая простая причина моего появления в галерее, Эли просиял, повел меня на кухню и вытащил из холодильника то самое блюдо с трубочками и шариками. А сам ушел в зал и стал говорить по-английски с настойчиво наступающим на него женским голосом. Я быстро заглотала половину всех чудес, горой наваленных на блюде - кроме трубочек и шариков там нашлись еще маленькие бурекасы с сыром и круглые рассыпчатые тарелочки с чем-то рыбным. Все бы это было гораздо вкусней в подогретом виде, но с голодухи мне и холодное показалось верхом блаженства.
    Чтобы как-то отблагодарить Эли, я на полголовы вылезла в зал и предложила:
    "Переводчик сегодня не нужен?"
    Эли засмеялся и спросил у своей собеседницы - вопрос был такой знакомый, что даже я поняла:
    "Вы говорите по-русски?"
    Вот кто был голубой - высоченного роста, в голубом джинсовом костюме, в голубых очках и с голубым шарфом поверх бледно-голубых волос! Голубая дама ответила по-русски, с сильным акцентом, но вполне правильно:
    "Как раз говорью! И с болшим удоволствием! Вы ведь уже заметили, что я обожьяю все русськи!"
    "Но я-то не говорю, - огорчился Эли. - Так что давай, переводи, Ора".
    И я опять начала переводить - кажется, скоро это станет моей профессией. На этот раз я поняла, о чем шла речь: голубая миссис Хемстен - директор музея в шведском городе Упсала, - давно мечтает открыть там отдел русского авангарда. Придется спросить у Юджина, что это такое - вчера они с Эли тоже этот авангард упоминали. Она счастлива, что ей удалось купить одиннадцать картин на вчерашнем вернисаже, Эли тоже счастлив - он обещает ей отправить эти картины сразу же после закрытия выставки и сообщать обо всех новых вступлениях, которые вступят в будущем.
    После этого они опять перешли на английский и отпустили меня во-мояси. Перед уходом я еще заскочила в уборную пописать и теперь могла болтаться в городе сколько угодно во-твояси и во-свояси. Но оказалось, что бродить по улицам без цели очень быстро надоедает. Я покаталась на карусели на детской площадке, потом посидела на скамейке на набережной и, наконец, стала рассчитывать на пальцах, какие у Инес могут быть в этот день уроки. Конечно, я могла и ошибнуться, но по всем прикидкам выходило, что сейчас она не должна быть дома, если только она не решила все уроки отменить из-за Юджинового отгула.
    Что ж, выхода не было, нужно было рискнуть, ведь все равно когда-нибудь придется вернуться домой. Так лучше прийти, когда ее нет, а Юджин, наоборот, дома. Я еще немножко посидела, потом отыскала остановку "пятерки" и отправилась домой.
    Когда я вошла, в квартире было тихо, - у Инес и вправду был урок, а Юджин наверно уволокся за ней. Я бросила ранец на пол и направилась в кладовку, чтобы, пока никого нет, вытащить оттуда спрятанные утром учебники. Но не успела я сделать несколько шагов, как в кабинете загрохотал отодвинутый стул и навстречу мне вышел Юджин.
    "Светка, - обрадовался он, - ты уже вернулась из школы? Так рано?"
    Пришлось повторить историю про отмененный урок по эстетике - на случай, если Эли проболтается о моем визите в галерею. Я так и не узнала, поверил мне Юджин или нет, потому что неожиданно под окном появился Илан и начал вызывать меня на балкон. Прежде чем выйти на балкон, я все же закинула ранец в свою комнату, чтобы не обнаружилось, что он наполовину пустой.
    Все время, пока я заталкивала ранец к себе, Илан бесновался под окном - он так кричал, что кто-то с соседнего балкона попросил его немного утихнуть.
    "Что за пожар?" - поинтересовалась я, выйдя, наконец, на балкон, как раз когда мимо нас по бульвару проезжал автобус.
    "Ты жива, Ора? - еще громче завопил Илан, стараясь перекричать автобус. - Почему же ты не пришла на экзамен по алгебре?"
    У меня даже дух захватило от испуга - как я могла забыть, что на сегодня был назначен годовой экзамен по алгебре? Последний месяц математичка только об этом экзамене и говорила, а позавчера пригрозила, что кто не явится на него без уважительной причины, будет исключен из школы. А у меня, балды, из-за всех этих вернисажей, убитых певиц и их голубых женихов, он совершенно выпал из памяти!
    "Представляешь, все пришли, все как один, кроме тебя! - продолжал Илан. - И математичка послала меня к тебе, выяснить, что случилось!"
    Что теперь будет? Что будет? Я пропала - теперь Инес обязательно узнает, что я не пошла сегодня в школу!
    "Не кричи, Илан, - попросила я. - Я тебе потом все объясню, а сейчас беги, скажи математичке, что я заболела!"
    Илан не ответил, а уставился куда-то поверх моей головы, будто увидел что-то необыкновенное. Мне показалось, что надо мной порхают бабочки, иногда задевая крыльями мои уже изрядно отросшие волосы - коснутся и взлетают, коснутся и взлетают. Я отпрянула и обернулась - я страшно боюсь насекомых, всяких, даже бабочек, у меня от них дрожь по всему телу. Никаких бабочек там не было, прямо за моей спиной, почти касаясь, стоял Юджин, и его дыхание шевелило мои волосы. Как только я обернулась, он тут же отскочил и сделал вид, будто рассматривает Илана.
    "Кто это? - закричал Илан. - Кто это стоит у тебя за спиной?"
    "Это мамин новый муж. Я же говорила тебе, что моя мама вышла замуж. Ты лучше не шуми, а скорей беги в школу, пока математичка не позвонила моей маме".
    "Ладно, я побегу, но пусть в другой раз он не стоит так близко к тебе!"
    Илан убежал, а я вернулась в дом, радуясь, что Юджин не понимает иврита. Но оказалось, что он понял главное - он стоял на пороге моей комнаты с полупустым ранцем в руке:
    "Почему ты не пошла сегодня в школу?"
    Сообразив, что врать бесполезно, я решила признаться во всем и быстро перевела разговор на мое удачное посещение галереи.
    "Сразу одиннадцать картин? - ахнул Юджин. - Откуда она выскочила, эта голубая миссис Хемстен?"
    Ответить на этот вопрос было легче, чем на вопрос, почему я прогуляла годовой экзамен по алгебре:
    "Она - директор музея в шведском городе Упсала, и льюбит все рюсськи".
    Юджин захохотал:
    "Льюбит все рюсськи? Это очень, очень интересно!"
    Я так и не узнала, почему это очень интересно, - дверь открылась и на пороге возникла Инес. Увидев меня, она сморщилась, будто ей в рот сунули лимон без сахара:
    "Что за повод для такого бурного веселья?"
    
    9.
    
    Бурное веселье продолжалось недолго. Очень скоро началась полоса сплошных неприятностей, и все пошло сикось-накось, как говорит Габи, когда в очередной раз ссорится с Дунским. Назавтра после моего прогула математичка нажаловалась на меня воспитательнице, будто я вовсе не была больна, а просто просачковала и что она не пропустит меня на следующий год.
    Воспитательница вызвала меня к себе, долго всматривалась в самые честные глаза, какие я смогла изобразить, и все же до конца мне не поверила.
    "Я позволю тебе сдать экзамен на той неделе, если ты принесешь записку от матери, подтверждающую, что ты в тот день была больна".
    Записку от матери! Ничего хуже она не могла придумать! Моя мать, которая только и ищет, в чем бы меня обвинить, так и разогналась писать оправдательные записки! Я решила подождать - а вдруг пронесет? В первый день все было тихо, а на второй воспитательница поймала меня в коридоре и приперла к стенке: гони записку от матери или спускайся на класс ниже. А матери как раз того и надо, чтобы я спустилась хоть на класс ниже, если не совсем под землю.
    Выхода не было, пришлось написать записку самой. Для убедительности я написала ее самым отвратительным почерком с русским акцентом и сделала в трех строчках восемь орфографических ошибок. Но, наверно, ошибок я сделала недостаточно, потому что воспитательница вызвала Инес в школу и предъявила ей записку.
    Мне повезло, что Юджин был дома, когда Инес вернулась из школы. Даже трудно представить, сколько шкур она бы с меня спустила, если бы мы при этом остались с ней наедине. Сколько дурацких выражений есть в их великом русском языке! Я иногда удивляюсь, зачем они с Габи непрерывно забивают мне голову этой ерундой. Ну как, например, можно спустить с человека семь шкур, когда научно доказано, что у него есть всего одна?
    Но не будь рядом Юджина, она эту одну спустила бы с меня точно, да так, что мало бы не показалось! Она вся полыхала зеленым огнем, когда ворвалась в дом после разговора с воспитательницей. В волосах ее, вставших дыбом, то и дело вспыхивали молнии, не говоря уже об адском огне, горевшем в ее глазах. По-моему, она первый раз в жизни не обрадовалась при виде Юджина, а разозлилась, что он путается под ногами и мешает ей расквитаться со мной за все - за то, что я моложе ее, за то, что Юджин со мной дружит, за то, как я обозвала ее тогда на иврите, и в последнюю очередь, за подделанную записку, которая чудесным образом не загорелась в ее раскаленных пальцах.
    За подделанную записку она должна была бы быть мне благодарна - без этой липовой бумажки у нее бы не было повода объявить меня неисправимой малолетней преступницей и сплавить с глаз долой. А именно это она придумала - я иногда думаю, уж лучше бы она спустила с меня мою единственную шкуру, чем сделала то, что подсказало ей желание выставить меня из дому куда угодно, лишь бы подальше от Юджина.
    В первый момент она с трудом сдержала невольное движение руки, занесенной для оплеухи, во второй сдержала язык ядовитой змеи, готовый выбросить в меня хорошую порцию отравляющего вещества, а в третий вдруг сообразила, какую пользу из всей этой катавасии можно извлечь. Я почти прочла ее мысли, когда вся ее ярость вдруг опала и колесики в ее мозгу закрутились так явственно, что стал слышен их шорох - или они работают беззвучно? Во всяком случае, молнии в ее волосах погасли, искры в глазах потухли, гневный оскал сменился торжествующей улыбкой:
    "Все, дорогая дочь, твоим играм пришел конец", - припечатала она тихим ровным голосом. Даже Юджин вздрогнул, услыхав этот голос, такая в нем скрывалась угроза, а у меня просто мурашки по спине побежали.
    "С меня хватит. Я отдам тебя в интернат для трудно исправимых детей".
    
    10.
    
    И вот я в интернате - правда, для обыкновенных детей, а не для трудно исправимых. Загнать меня в интернат для трудно исправимых Инес не удалось, хотя она прямо из себя выпрыгивала, чтобы этого добиться. Кому-то со стороны могло бы показаться странным, зачем ей надо сунуть меня в такое место, чтобы вокруг были одни наркоманки и малолетние проститутки, но мне-то все было ясно: такой интернат хорошо охраняется и оттуда непросто выскочить. А в ее бедной голове все время гвоздит мысль, что я только о том и думаю, как бы тайно устроить свидание с Юджином.
    Но членам комиссии объяснить свои страхи она не посмела, хоть накатала при помощи Габи длинную телегу о моей преступной натуре. Хотя Габи была ужасно против всей этой затеи, она не осмелилась отказать Инес и отредактировала ее чудовищный поклеп на меня, в который та даже включила мой прошлогодний скандал в летнем лагере.
    Узнала я все это, когда меня вызвали на комиссию, отбирающую преступных детей в интернат. Инес при этом не пригласили и даже запретили меня сопровождать. Мне очень не хотелось в это преступное заведение, и я надела на комиссию свое лучшее лицо, кроткое и наивное. Комиссия состояла из троих, или трех, надо спросить у Габи, двух красиво причесанных дам и одного немолодого лысого мужчины с седой бородкой.
    Как только я увидела этого лысого с бородкой, я сразу решила работать на его симпатию - дамы вполне могли решить дело против меня, но такого пожилого и лысого нужно и можно было привлечь на мою сторону. Отвечая на их коварные вопросы, я смотрела только на него и видела, как он тает от моего чистого детского взгляда. В результате моих искренних ответов возник образ интеллигентного ребенка, затравленного жестокой матерью, - тут и притворства никакого не было, а сплошная правда жизни.
    Комиссия была потрясена объемом моих познаний - я не скрыла от них, что читаю по-русски и пишу на иврите без грамматических ошибок. У них варежки открылись - варежки, это перчатки с одним пальцем, их носят только в России, - когда я стала пересказывать им содержание романов Диккенса и читать наизусть "Белеет парус одинокий". Но последний удар по своему хулиганскому образу, построенному враждебной матерью, я нанесла, посвятив комиссию в тайны русского авангарда. По-моему, все, что я им по этому поводу рассказала, было для них новостью.
    В конце концов одна из дам спросила:
    "За что твоя мать так тебя не любит?"
    Тут я почувствовала, что настало время заплакать.
    "Не знаю!" - сквозь слезы прошептала я, а они склонились над моими документами.
    "Обратите внимание, ее мать недавно вышла замуж!" - сообщила главная дама, которая сидела в центре стола, и обвела остальных блестящими глазами.
    "Ну и что с того?" - не врубилась вторая дама, настоящая идиотка, потому что даже я поняла, что с того. А лысый согласно закивал, пробормотав: "Да, настоящая драма", и попросил меня выйти из комнаты. Я вышла в пустой коридор и заплакала по-настоящему: я вся дрожала при мысли, что сейчас они меня отправят в этот закрытый интернат, и это будет конец. И тут кто-то обнял меня за плечи - я испуганно обернулась и увидела Габи.
    "Я тоже очень волнуюсь, - сказала она. - Ведь это я поправила иврит в Иннином ужасном заявлении. Я не могла ее отговорить, но втихаря написала в комиссию свое пояснительное письмо, где просила их не принимать во внимание ее бред. Если она узнает, она меня убьет".
    Она обняла меня и прижала к себе, и тут открылась дверь и выглянул лысый:
    "Ты - мать девочки?" - не поверил он своим глазам.
    "Нет, нет, я - Габи Дунски. Я вам написала письмо..."
    "А, подруга матери! Можешь забрать ее, наше решение придет по почте".
    "А что вы решили?" - обмирая, спросили мы хором.
    "Не волнуйтесь, все будет в порядке", - лысый окинул меня прощальным нежным взором и закрыл дверь. Его успокоительный ответ ничего не значил, потому что у нас в Израиле даже умирающему принято говорить, что все будет в порядке.
    Но на этот раз все действительно оказалось в порядке - Инес в ее просьбе отказали. В тот день, когда прибыло письмо из комиссии, она пришла в такую ярость, что чуть не порвала струны своей возлюбленной арфы. Она как раз репетировала какие-то океанские волны для очередной йеменской свадьбы, когда Юджин принес письмо из почтового ящика.
    "Светка, прочти, что там написано", - попросила она с садистской ухмылкой. Уже сколько лет она живет в Израиле, а чтение писем по-прежнему ее слабое место. Я увидела на конверте штамп комиссии, и руки у меня затряслись, а она продолжала нежно перебирать струны, уверенная в том, что пришло ее избавление.
    Я медленно распечатала конверт и прочла - на иврите, как оно было напечатано:
    "Взвесив все обстоятельства дела и проведя интервью с госпожой Инной Гофман и ее дочерью Орой, воспитательная комиссия постановила отказать госпоже Инне Гофман в ее просьбе о направлении ее дочери Оры в интернат для трудно исправимых детей".
    Услышав это, Инес рванула струны арфы так, что в океане началась буря:
    "Ты врешь! Не может быть, чтобы комиссия так решила!"
    Теперь наступил мой час - пусть она убедится, какая я неисправимая! Я скомкала письмо и бросила ей в лицо:
    "Не веришь? Читай сама!"
    Она опять рванула струны, представляя, наверно, что это мои бывшие кудри, отшвырнула письмо себе под ноги и притопнула каблуком:
    "Да что там такое написано?" - спросил Юджин, который все еще не выучил иврит.
    "Пусть она тебе прочтет сама, раз она мне не верит!"
    Инес отпустила ни в чем не повинную арфу и подняла письмо с пола.
    "Эта маленькая негодяйка отлично знает, что мне нужно три часа, чтобы прочесть такое длинное послание", - пожаловалась она, разглаживая письмо на колене.
    "Тогда извинись перед ней и попроси, чтобы она дочитала его до конца и перевела мне на русский", - мудро решил Юджин.
    "Я еще должна перед ней извиняться?" - взвилась было Инес, но, вглядевшись в лицо Юджина, поспешно отступила и пробормотала:
    "Ладно, Светка, прости и дочитай до конца. Только без вранья!"
    В другой раз я бы ни за что не стала ей читать после такого свинского обращения, но мне самой очень уж хотелось узнать, почему ей отказали.
    "Выслушав обе стороны, комиссия не нашла в Оре Гофман тех печальных особенностей, которые делают ребенка трудно исправимым. Напротив, члены комиссии были приятно поражены высоким культурным уровнем девочки. Поэтому, в связи со сложной семейной ситуацией, комиссия предлагает госпоже Инне Гофман отправить дочь в частную школу-интернат для одаренных детей".
    "А платить за частную школу кто будет, Пушкин?" - опять вскипела Инес.
    "А тут про это написано, - сказала я кротко, надеясь, что раз надо платить, опасность моего изгнания из дому миновала. - "Однако, понимая, что госпожа Гофман не располагает достаточными средствами для оплаты частной школы, комиссия предлагает свою помощь в ходатайстве перед финансовым отделом министерства о предоставлении ей для этой цели долгосрочной беспроцентной ссуды".
    В сердце моем пылало ликование: Инес всегда утверждала, что ссуды - это хитрая петля, в которую добровольно лезут только идиоты и самоубийцы. А раз она ни то, и ни другое, вряд ли она станет лезть в петлю, даже ради того, чтобы от меня избавиться!
    Я радовалась рано - Инес полезла в петлю и взяла ссуду, только бы поскорее спровадить меня с глаз долой. Она так спешила, что даже не дождалась конца семестра, и я пулей вылетела из дому, чтобы приземлиться без парашюта в коллективе несносных одаренных детей, родители которых не сумели найти другого способа от них избавиться.
    Когда настал день моего отъезда в интернат, Юджин хотел поехать с нами - чтобы мы выглядели как семья. Но Инес встала на дыбы - никаких сопровождающих, это наше с ней личное дело, и мы должны обсудить его между четырех глаз. Не знаю, откуда она выкопала этот тупой перевод ивритского выражения, обозначающего разговор с глазу на глаз, но именно так она заявила и выпустила когти.
    При виде когтей Юджин поморщился, но настаивать не стал - личное так личное, езжайте без меня. Тем более что частная школа - не интернат для преступных детей, она прислала за мной не наряд полиции, а хорошенький красненький миниавтобус.
    Не стоит вспоминать, о чем мы с Инес говорили между четырех глаз, потому что вспоминать противно - она всю дорогу выпытывала у меня, как я умудрилась произвести такое потрясающее впечатление на комиссию. Но я не хотела раскрывать ей свои секреты, а хотела наказать ее за то, что она выперла меня из своей жизни и даже Юджину заткнула рот, когда он пытался за меня заступиться. Под конец она мне так надоела, что я набралась смелости и соврала ей, будто председатель комиссии, пожилой бородатый дяденька, влюбился в меня по уши с первого взгляда и протянул мне руку помощи.
    Самое удивительное, что она мне тут же поверила и ужасно огорчилась. Мне стало страшно смешно, и я уже хотела было взять свои слова обратно, но тут она захлюпала носом и заплакала. От удивления мне на минуточку стало ее жалко - за то, что она у меня такая неудачливая, а я у нее такая ловкая и умелая. Но до меня тут же дошло, что жалеть нужно не ее, а меня, за то, что она такая жестокая и бессердечная, а я такая беспомощная и безответная.
    От жалости к себе у меня тоже слезы навернулись на глаза, и мы остальную дорогу проехали молча, только носами хлюпали. Когда мы проехали через парк в Зихрон-Яакове и, поднявшись в гору, подкатили к белому зданию школы, она вдруг обняла меня и потерлась щекой о мою щеку:
    "Ты прости меня, Светка, но сейчас решается вопрос моей жизни. Как только все уладится, я возьму тебя обратно домой!"
    Как же, так я ей и поверила - возьмет она меня обратно, жди и надейся! Я и не надеялась, а осталась налаживать отношения с коллективом одаренных детей, что оказалось гораздо трудней, чем ссориться и мириться с коллективом обыкновенных.
    Каждый из них воображал, что он гений, - кто в поэзии, кто в музыке, кто просто так, во всем. К таким причислили и меня, потому что еще не определили, чем же таким особенным я одарена. Педагоги поместили меня в группу неопределенных и начали терзать, отыскивая мою отправную точку, как они ее называли.
    Прошло уже три недели с тех пор, как меня привез красный миниавтобус, а отправная точка все никак не находилась. Но поскольку за меня было заплачено, меня все равно держали в школе даже без этой неуловимой точки, кормили, поили и возили на экскурсии.
    Спала я в комнате еще с четырьмя девочками в женском крыле школы, но это было не так уж страшно, потому что меня раньше каждое лето отправляли в летний лагерь, и я привыкла спать в коллективе. Правда, в коллективе одаренных девчонок было менее уютно, тем более что у троих, или у трех - забыла спросить Габи, как правильно, - из четверьох отправную точку уже обнаружили, и они очень заносились перед нами двумя, у которых ее еще не нашли.
    Но я не очень огорчалась, потому что мальчишки из мужского крыла быстро нашли во мне отправную точку, только, наверно, не ту, которую искали педагоги. Но какая бы эта точка ни была, со второго дня после моего приезда кто-нибудь из мальчишек обязательно поджидал меня после уроков возле столовой и предлагал поиграть в теннис или прогуляться по парку.
    Девчонки из моей комнаты были очень этим недовольны и все время старались сказать мне какую-нибудь гадость, а иногда даже ущипнуть или придавить пальцы дверью. Но я и к этому привыкла - так было и в летнем лагере, и в школе, стоило ли огорчаться из-за каких-то глупых девчонок, пусть даже с десятью отправными точками вместо одной, главной?
    Тем более что мне и без них было от чего огорчаться. Ведь я осталась одна на всем белом свете - меня выбросили в эту школу, как котенка, и забыли. За две недели меня ни разу не взяли домой на субботу - в первую неделю, освободившись наконец от меня, Инес с Юджином умчались в Эйлат, во вторую, именно в субботу, Инес заболела гриппом и запретила мне приезжать, якобы чтоб не заразиться. Когда я заплакала в трубку, Юджин вызвался меня навестить, но она не позволила. Мне показалось, что Юджин на нее за это рассердился, а может, мне просто приятно было так думать.
    Кроме меня, в ту субботу в школе осталось еще несколько неудачников, которые никому не были нужны. Двое мальчишек из младшей группы, нисколько не огорчаясь, весело побежали с ракетками на теннисный корт, а я побрела к воротам, сама не знаю, зачем, - ведь я знала, что никто ко мне не приедет.
    Я битый час торчала у ворот, прислонясь к каменному столбику, и смотрела вниз, на пустую дорогу, по которой никто не ехал ни к нам, ни от нас - когда наступает суббота, жизнь вокруг замирает. Вдруг кто-то провел пальцами по моей шее под волосами - я вздрогнула и обернулась. За моей спиной стояла Нетта - воображала из старшего класса, с которой я за эти две недели и словом не перемолвилась - она считалась тут очень одаренной и слишком задирала нос, чтобы снизойти до разговоров с такой букашкой, как я.
    Но сейчас она вся светилась приветливой улыбкой - от золотистой макушки до носков белых кроссовок:
    "Скучаешь? - спросила она, как будто это было не ясно без слов. - А почему тебя не захотели взять домой на субботу?"
    Я бы могла объяснить, что моя мать заболела гриппом и боялась меня заразить, но лживые слова застряли у меня в горле. Чтобы их проглотить, я глубоко вдохнула и выпалила:
    "А тебя почему?"
    Вместо того чтобы рассердиться, Нетта невесело засмеялась:
    "Понятно! Значит, твоим, как и моим, без тебя лучше!"
    Но, заметив, что мои глаза наполняются слезами, она схватила меня за плечи и встряхнула:
    "Только не реви! Ты должна научиться обходиться без них! Пойдем ко мне, я тебя утешу".
    И зашагала в сторону спален. Я послушно поплелась за ней - все-таки это было лучше, чем смотреть весь вечер на пустую дорогу, по которой никто за мной не ехал.
    Мы вошли в ее комнату - там было всего три кровати, на столе цветы, и вообще гораздо нарядней, чем у меня, ведь Нетта была на два класса старше. Я нерешительно остановилась в дверях, а она плюхнулась прямо на покрывало и поманила меня к себе:
    "Иди сюда, не бойся".
    Я подошла и посмотрела на нее сверху - она лежала, закинув руки за голову и загадочно улыбалась. Вдруг она быстрым движением ног захватила меня, как клещами, и опрокинула на себя. Я не успела даже вскрикнуть, как она прижала меня к себе и начала елозить ладонями вверх и вниз по моей спине:
    "Ах, какая приятная гладкая спинка! - приговаривала она, утыкаясь горячим ртом в мою шею под подбородком. - Ты очень хорошенькая девочка, Ора, я давно мечтаю с тобой поваляться!"
    А я-то думала, что она меня вовсе не замечает! Руки у нее были сильные и ловкие, она незаметным проворным толчком повалила меня на бок рядом с собой и стала гладить мои колени, с каждым оборотом пальцев поднимаясь все выше по ноге. Это было приятно и немного щекотно.
    "Что ты лежишь, как бревно? - прошептала она, прижимаясь щекой к моей щеке. - Ты погладь меня тоже".
    Она схватила мою руку, сунула между своих коленок, горячих и гладких, и застонала:
    "Вот так, пальцами шевели, пальцами! Еще! Ах, еще! Вот так, выше, еще выше, а теперь расправь ладошку и положи вот сюда".
    Я прижала ладонь к горячему и влажному, спрятанному у нее под трусиками, и где-то под ложечкой у меня стало тоже горячо и влажно. Ее рука обхватила мою попку и стала пробираться ко мне под трусики, и мы, прижимаясь друг к другу, закачались в лад, как будто танцуя, но вдруг противный громкий крик ворвался в наш увлекательный танец:
    "Нетта, ты опять за свое! Я предупреждаю тебя в последний раз!"
    Нетта ничуть не смутилась. Она тихонько отодвинула меня на край кровати и промурлыкала:
    "Хочешь к нам присоединиться, Гила? Чем еще стоит тут заняться в субботний вечер, когда все разъехались и автобусы не ходят?"
    Незнакомая толстенькая дежурная задохнулась от возмущения:
    "Ты! Ты! Наглая! Я доложу!"
    Нетта пожала плечами:
    "Хоть сто раз докладывай, меня отсюда не заберут! Зачем я им дома?"
    Дежурная не нашла, что ответить, она схватила меня за руку и потащила вон из комнаты:
    "Ты что, новенькая? Тебя, я вижу, никто не предупредил насчет этой мерзкой Нетты. А ведь из-за нее уже кое-кого из школы отчислили. Их отчислили, а ей хоть бы хны: у ее родителей денег полно, вот они и готовы сколько угодно платить, только бы держать ее подальше от дома. Они и на субботу стараются ее домой не брать".
    Тут до нее дошло, что то же самое можно сказать и про меня:
    "А твои почему тебя на субботу оставили в школе?"
    "А ты у них спроси!" - огрызнулась я, потому что не смогла придумать ничего лучше.
    "А я и спрошу! Пойдем сейчас ко мне в кабинет и спросим!"
    У себя в кабинете Гила долго читала, что написано обо мне в компьютере. Закончив чтение, задумалась и звонить к нам не стала, а пробормотала совсем как лысый бородач из комиссии: "Да, настоящая драма! Я теперь ни на минуту не могу с тобой расстаться, ведь едва ты останешься одна, к тебе опять заявится Нетта. Уж раз она на тебя глаз положила, она от тебя не отлипнет. Что же мне с тобой делать, Ора? Тебе только не хватало, чтобы из-за ее штучек тебя отчислили и отправили в интернат для трудно исправимых!"
    Наконец, она поднялась и опять потащила меня за руку:
    "Идем в столовую, поможешь мне приготовить все для зажигания субботних свечей".
    К ужину нас собралось всего пятеро, Нетта хотела сесть рядом со мной, но Гила ей не позволила. Тогда она села напротив меня и принялась трогать меня под столом босой ногой - она нарочно пришла в столовую в тапочках, которые тут же скинула и осталась босиком. Я сидела тихо, боясь шелохнуться - а вдруг Гила заметит и меня отчислят?
    Потом мы посмотрели видеофильм про детский оркестр - все дети, и черные, и белые, были очень хорошие, они играли на скрипках и заботились друг о друге. В самый трогательный момент, когда черная девочка спасла белую во время грозы, Нетта громко спросила:
    "Интересно, они трахаются или нет?"
    Мальчики загоготали, а Гила сказала:
    "Ну как тебе не надоест, Нетта?"
    После фильма нас отправили спать - все разошлись по своим спальням сами по себе, а меня повела за руку Гила:
    "Я буду спать в твоей комнате, - объявила она. - Для твоей же пользы!"
    "Берегись! - крикнула Нетта. - Она ночью влезет к тебе в постель!"
    По-моему, она сказала это просто так, чтобы подразнить бедную Гилу, которая ничего не могла ей сделать. Наутро за завтраком, когда Гила пошла за кофейником, Нетта перегнулась через стол и спросила шепотом:
    "Ора, ты меня любишь?"
    Глаза у нее при этом были несчастные, и я не знала, что ответить, ведь мы с ней не успели перекинуться даже парой слов. После завтрака Гила объявила, что она сегодня сделает исключение и позволит нам поплавать в бассейне. Хотя по субботам нет спасателя, без которого плавать в бассейне нельзя, она, Гила, сама будет за нами следить, потому что когда-то она кончала курсы спасателей и у нее есть диплом.
    "Врет! - шепнула мне Нетта, когда мы надевали купальники, - никакого диплома у нее нет. Просто она не знает, что с нами целый день делать".
    Мне было все равно, есть у Гилы диплом или нет, и, хоть было еще довольно прохладно, я с удовольствием прыгнула в мерцающую голубую глубину, а когда вынырнула, заметила знакомую фигуру, стоящую на бортике у края воды. Хоть фигура была знакомая, я не сразу узнала своего школьного друга Илана, о котором за это время вообще забыла.
    Он весь был потный и пыльный - ведь автобусы не ходили, и он всю дорогу в гору от шоссе прошел пешком, а это изрядно далеко. Я выскочила из воды с радостным криком и поцеловала его. Нетта тут же подплыла к бортику сильными взмахами, сердито дернула меня за ногу и прошипела:
    "Это еще кто такой?"
    Я отмахнулась от нее, но она не отставала - она так сильно потянула меня за лодыжку, что Илан с трудом удержал меня и еле-еле удержался сам.
    "Кто он такой?" - повторяла она, пока я не ответила, что это Илан, мой друг.
    "Так у тебя есть друг? Почему ты мне не сказала?"
    "Ты ведь не спрашивала".
    "Ладно, это неважно. У меня в Иерусалиме тоже есть друг, это мне не мешает".
    Илану этот разговор надоел и он оттащил меня подальше от бассейна:
    "Что она от тебя хочет?"
    "Она хочет, чтобы я с ней дружила", - неохотно пояснила я и побежала переодеваться: все-таки весна только началась, и я вся издрожалась в мокром купальнике. Илан попытался было пойти за мной, но я ему не позволила - в нашей школе мальчишкам нельзя входить в спальни девчонок, и я боялась, что из-за него меня отчислят и отправят в интернат для трудно исправимых.
    Илан обиделся - он так долго ко мне добирался, сначала на попутных машинах, потом много километров пешком, и хотел за это, чтобы я доказала ему свою любовь. Мы пошли в парк, держась за ручки, но я все время чувствовала, что за мной кто-то следит. Когда мы вошли в кипарисовую аллею, я обернулась и в окне второго этажа увидела Нетту - она свесилась вниз и смотрела мне вслед большими грустными глазами.
    "Куда ты смотришь? - сердито сказал Илан. - Или ты не рада, что я приехал?"
    "Ну что ты! Конечно, я очень рада", - соврала я, чтобы его не огорчать, хотя уже устала от того, что все они добивались моей любви. А я никого, никого не любила! Когда-то раньше, очень давно, я любила маму, пока она не стала Инес и не начала придираться ко мне из-за каждого пустяка. Потом, ненадолго, мне показалось, что я полюбила Юджина, но он меня предал и позволил Инес выставить меня из дому. После этого сердце у меня очерствело и я уже никого не могу любить.
    Но я не стала показывать свои чувства Илану, а наоборот, притворилась, что мне с ним очень хорошо. Как только здание школы скрылось за поворотом аллеи, он прижал меня к дереву и стал ползать по мне руками и губами.
    "Ора! Ора! - шептал он, балдея. - Я так по тебе скучаю, я не сплю по ночам и все думаю о тебе. А ты обо мне думаешь хоть иногда?"
    "Иногда думаю, - мне не хотелось врать совсем бессовестно. - Хотя мне здесь думать некогда, мне очень трудно привыкнуть к этой новой жизни".
    "А ты думай обо мне чаще, и тебе будет легче", - посоветовал Илан, понятия не имея, какие у меня здесь проблемы. Тем более что у него возникли свои проблемы, и он стал тыкать меня в живот чем-то твердым и толкать меня к скамейке, чтобы я на нее легла. Я не стала сопротивляться, несмотря на то, что скамейка была составлена из узких планок, которые все враз впились мне в спину, а он навалился на меня сверху и стал расстегивать молнию на джинсах.
    Я бы еще могла его оттолкнуть, но мне было его жалко - ведь он прошел такой длинный путь ради меня. Поэтому я раздвинула ноги и позволила ему делать со мной все, что он хотел. И напрасно позволила - меня вдруг пронзила ужасная боль, такая ужасная, что я громко вскрикнула и упала со скамейки, ударившись затылком о край дорожки. Я думала, Илан испугается и бросится меня поднимать, но он остался сидеть на скамейке с закрытыми глазами, прислонясь спиной к спинке. Мне на минуту даже показалось, что он умер.
    Однако, посидев неподвижно целую вечность, он открыл глаза, застегнул молнию и сказал:
    "Вот теперь я верю, что ты меня любишь".
    
    11.
    
    Когда начали ходить автобусы, Илан уехал домой. Гила уехала с ним, зато вернулись другие ребята, и началась обычная школьная жизнь. Педагоги опять принялись безрезультатно искать мою отправную точку, мальчишки из старших классов опять стали приглашать меня прогуляться с ними по парку, а соседки по комнате стали ко мне добрей.
    На соседок мне было наплевать, гулять с мальчишками в парке я опасалась после приключения с Иланом, и единственное, что меня интересовало, возьмет ли Инес, наконец, меня домой на субботу. Тем более что Нетта все ходила вокруг меня кругами, но никак не могла застигнуть меня в одиночестве и только намекала, как страстно она ждет субботы.
    Так продолжалось до вторника, а во вторник вечером все полетело кувырком. Во время ужина кто-то крикнул из коридора:
    "Ора! Выйди! К тебе приехали!"
    Я бы подумала, что это не ко мне, но у нас в школе другой Оры, кроме меня, нет. Тут как раз принесли клубнику со сливками, которую я очень люблю, но делать было нечего - в полном обалдении я оставила недоеденную клубнику и поплелась к выходу, удивляясь, кто бы это мог быть.
    В вестибюле навстречу мне шагнула Инес, вся какая-то встрепанная и незнакомая. "Что могло случиться?" - пронеслось у меня в голове, пока глаз отметил, что в кресле у двери сидит Габи, а с ней темноволосый пожилой господин, из тех, кого нельзя назвать просто мужчина или мужик, как любит называть мужчин Габи. Инес клюнула меня в щеку и сообщила невпопад:
    "Как ты изменилась, Светка! Повзрослела и погрустнела!"
    "Если месяцами ко мне не приезжать, так следующий раз ты меня не узнаешь", - огрызнулась я, все больше пугаясь. Что-то явно случилось, может быть, с Юджином?
    "А у нас сюрприз! - продолжала Инес скороговоркой. - Представляешь, Дунский тайком от всех сдал на права и купил машину!"
    Габи заулыбалась, а пожилой господин, сверкнув очками, наклонил голову, и тут до меня дошло, что это и есть тот самый несносный Дунский.
    "Вот мы и решили к тебе прикатить, раз есть на чем!" - тараторила Инес, явно что-то не договаривая.
    "А где Юджин?" - прямо спросила я, не для того, чтобы заедаться, а чтобы получить ответ.
    "При чем тут Юджин? - досадливо поморщилась Инес. - Он сейчас в Упсале, помогает директрисе музея приготовить выставку русского авангарда. Там полно работы, ты же знаешь, - афиши, каталоги, проспекты, - и никто, кроме Юджина, не умеет там сделать это правильно и быстро".
    Ага, значит, она воспользовалась тем, что Юджин уехал, и прикатила проведать любимую дочь без него! Очень похвально!
    "Я приехала попрощаться, мы с Габи тоже завтра улетаем в Упсалу - мы приглашены выступить с нашей программой на открытии выставки".
    Сердце у меня оборвалось - значит и эту субботу мне придется торчать в школе, спасаясь от Неттиной любви.
    "А когда вы вернетесь?"
    Тут подскочила Габи и включилась в разговор, она всегда на подхвате, когда надо помочь Инес:
    "Через десять дней. Раз уж мы все равно летим в Швецию, нам организовали еще несколько концертов в других городах".
    "А я?" - вырвалось у меня очень глупо.
    "А ты останешься в школе. Тебе ведь нравится здесь, ты сама говорила".
    "Нравится, не нравится, но сидеть здесь безвылазно каждую субботу сил никаких нет".
    "Какие для этого нужны силы? Тебя кормят, учат, развлекают, возят на экскурсии - чего тебе еще надо?"
    Я бы хотела сказать - любви, но сдержалась - когда любви нет, что ни говори, ничего не поможет. А Габи тем временем вытащила из сумки большую коробку и стала, как фокусник, вытаскивать оттуда разноцветные пакеты:
    "Мы тут привезли тебе всякой всячины - новые кроссовки "Рибок", шикарный купальный костюм, твои любимые конфеты и две книжки, одну по-русски, одну на иврите".
    "Так что не огорчайся - бегай в кроссовках, плавай в купальнике, а потом читай книги и заедай конфетами. Чем не райская жизнь?" - подхватила Инес и виновато заглянула мне глаза.
    Они еще немножко пошумели и заторопились уезжать - им ведь надо было собираться в дорогу, и непонятно, как быть: ни теплых пальто, ни теплых шапок у них нет, а в Швеции холод собачий. Приглашение пришло неожиданно, его, конечно, Юджин устроил, а времени подготовиться уже нет, так что им надо срочно мчаться домой паковать чемоданы. И они умчались, оставив меня наслаждаться моей райской жизнью, хотя наслаждаться уже было нечем - за время их визита какой-то подонок успел доесть мою недоеденную клубнику и даже блюдца, чтобы вылизать сок, не оставил.
    Перед сном Нетта поймала меня по лестнице и зажала в угол:
    "Это твои предки приезжали, да?"
    "Ну да. Мамаша и ее друзья".
    "Вот и прекрасно! Значит, тебя на субботу опять оставят тут!"
    "С чего ты взяла?"
    "Поверь моему опыту: если посреди недели приезжают проведать, значит, на субботу не возьмут. Для того и приезжают. Это называется комплекс вины, мы его проходили на уроке психологии".
    Насчет комплекса вины она была права, я сама это заметила, и насчет субботы тоже - они сами сказали.
    "Ну и чудно! - Нетта небольно ущипнула меня за попку. - На этот раз дежурит физкультурник, он пойдет играть с мальчишками в футбол, и никто нам не помешает".
    Полночи я прокрутилась без сна, представляя себе, как Нетта затащит меня к себе и мы снова будем гладить друг друга и качаться в танце. С одной стороны, это будет приятно и интересно, а с другой, страшно - что со мной станет, если нас поймают?
    Но ничего такого не случилось, потому что в пятницу вся моя прошлая жизнь пошла кошке под хвост и началась новая, больше похожая на кино, чем на жизнь. Сразу после уроков в коридоре началась веселая чехарда - все, кто ехал на субботу домой, бегали взад-вперед, готовясь к отъезду, а мы, бедные изгои - Габи поставила бы мне сто баллов за то, что я знаю такое взрослое слово! - стояли жалкой кучкой в углу и делали вид, будто нам вовсе не завидно.
    Вдруг кто-то подкрался сзади и закрыл мне глаза руками. Я решила, что это Нетта, не в силах дождаться отъезда счастливцев, уже пошла на меня в атаку,- ее в ту минуту как раз не было с нами в коридоре. Я ловко пнула ее пяткой и, не оборачиваясь, сказала: "Отстань!" Но она не отставала, а продолжала прижимать ладони к моим векам. В какой-то миг мне показалось, что ладони у нее слишком большие и теплые, но я не успела это осознать, потому что невидимые руки отпустили мои глаза и слегка приподняли меня в воздух.
    Конечно, мне это приснилось - передо мной стоял Юджин, а я точно знала, что он в Упсале, готовится к открытию выставки. Или открытие уже было вчера? Я не могла вспомнить точно, но в любом случае он точно не мог оказаться здесь. Поэтому я слегка от него попятилась и закрыла глаза, вообразив, что когда я их открою, Юджина рядом со мной уже не будет.
    "Светка! - сказал призрак Юджина. - Что с тобой? Ты меня не узнаешь?"
    Голос у него был совсем как у Юджина, и я осторожно посмотрела на него сквозь ресницы, а потом протянула руку и пощупала - все-таки это был он, живой и точно такой, каким я его помнила.
    "Беги к себе и быстро собери свои вещи, нам надо очень спешить, чтобы не опоздать на самолет", - сказал он, и я снова подумала, что мне это снится: неужели они решили взять меня с собой в Швецию?
    "А куда мы полетим?" - все-таки не удержалась я, но он подтолкнул меня в спину и крикнул:
    "Не трать время попусту! Беги за вещами! А я пока поговорю с дежурным".
    Когда я выскочила в вестибюль с рюкзаком, все уже было обговорено - дежурный физкультурник был счастлив, что ему не придется присматривать за мной, не проявившей никаких способностей к спорту. Во дворе нас ожидала серебристая машина:
    "Ты тоже купил машину, как Дунский?"
    "Нет, я взял ее напрокат. Помчались!"
    "Только скажи - куда?"
    "Садись, я тебе по дороге расскажу".
    Если бы Габи услышала историю, которую Юджин рассказал мне по дороге, она бы спросила, не дурит ли он меня. Случилось ужасное - на него наехали ребята из той американской мафии, которую он подвел, доказав, что белые иконы коллекции, представленной им в Чотокве, были поддельные. Они бы оставили его в покое, если бы он не связался с Эли, потому что Эли работает с другой мафией, конкурентной, которая борется с американской за рынок русского искусства.
    "А без мафии никак нельзя?" - удивилась я.
    "Без мафии на этом рынке задушат до рождения, - вздохнул Юджин. - Там бродят огромные деньги".
    "А как они наехали, те - американские?"
    "Они потребовали, чтобы я ушел от Эли к ним, а в случае непослушания пригрозили расправиться с моей семьей".
    "Как с певицей Зарой?" - прошептала я, хоть в машине никого, кроме нас, не было.
    "Как с певицей Зарой, - тоже шепотом согласился Юджин. - Теперь ты понимаешь, почему я бросил все и примчался за тобой?"
    "Жаль. А я-то, дурочка, вообразила, что ты примчался, потому что по мне соскучился".
    "А ты по мне соскучилась?"
    "Нисколько. Я тебе изменяла с Иланом и еще с одной особой... нет, я тебе не стану рассказывать, потому что тебе все равно".
    "Мне совсем не все равно. С чего ты это взяла?"
    "С того, что ты меня даже не поцеловал".
    Я сама не знаю, как из меня это выскочило, но он тут же отъехал на обочину и затормозил.
    "Иди ко мне, я тебя поцелую".
    Я придвинулась к нему, и он изготовился мазнуть меня по щечке нежным отеческим поцелуем. Но я вспомнила, как он поцеловал меня в сиреневом туннеле, и мне захотелось наказать Инес за все обиды разом - за то, что она выперла меня из дому, за то, что она не пустила его навестить меня в прошлую субботу, а главное, за то, что она меня больше не любит.
    Тогда я обхватила его шею обеими руками и впилась ему в губы так жадно, как учил меня Илан. Бедный Юджин! Он не шарахнулся от меня, потому что мы сидели в машине и шарахаться было некуда, он только весь напрягся и постарался высвободиться. Но я чувствовала, что у него началась та особенная дрожь, какая была у Илана в парке. Отодвинуться он не мог, он был пристегнут к сиденью ремнем безопасности, но я свой ремень успела расстегнуть и потому смогла навалиться на него всей тяжестью. Он все-таки умудрился оторваться от меня, и очень кстати - прямо перед носом нашей машины неожиданно вырос полицейский мотоцикл. Юджин проворно открыл окно, в которое уже заглядывала полицейская голова:
    "Вы давно тут стоите?" - поинтересовалась она.
    Юджин залопотал что-то невразумительное на своем чудовищном иврите, и тогда я, изрядно струхнув, что нас сейчас задержат, решила вмешаться в разговор:
    "Минуты две, не больше. Что-то случилось?"
    "Вы не заметили, тут красный джип не проезжал?"
    "Как же, конечно, заметили! - крикнула я. - Только что проскочил мимо и свернул вон там, на перекрестке".
    "Спасибо!" - полицейский козырнул, вскочил на мотоцикл и был таков.
    "Ты действительно видела красный джип?" - полюбопытствовал Юджин, трогаясь с места.
    "Конечно, нет! Я просто хотела поскорее его сплавить!"
    "Ну ты даешь, Светка! Даже полиции не боишься".
    Мы немного помолчали, и я решила его подразнить:
    "Вот бы мама взбесилась, если бы узнала, что мы с тобой любовники!"
    Наверно, это было уже слишком, потому что мы чуть не разбились, так он крутанул руль, услышав мои слова:
    "Что ты мелешь! Попридержи немного язык!"
    "Попридержу, если ты угостишь меня мороженым! Видишь, вон в том кафе?"
    "Но мы же опаздываем на самолет!"
    Я потерлась щекой о его плечо:
    "Вправду опаздываем или несколько минут еще есть?"
    Он тут же сдался:
    "Ну разве что несколько минут, только поторопись".
    Мороженое он заказал мне что надо: целую вазочку шариков разных сортов, политых розовым сиропом и посыпанных толчеными орешками, - Инес никогда мне столько не покупала, деньги экономила. Пока я наслаждалась этой роскошью, Юджин сидел рядом и заглядывал мне в рот. Мне стало его жалко, и я протянула ему ложку с одним шариком, но он отказался. Оказалось, он терпеть не может мороженое, ему просто приятно смотреть, как я его пожираю.
    Дальше мы помчались, как угорелые, и я несколько раз отметила, что он превышает скорость, а он отметил, что на мороженое ушло слишком много времени. Но в конце концов мы успели к отлету нашего самолета и наспех сдали чемоданы - их у Юджина оказалось два, один с моими вещами, один с его. Я очень удивилась, что у меня так много вещей, но он объяснил, что в Европе еще холодно и ему пришлось купить для меня дубленку и теплые ботинки.
    После чемоданов нам пришлось пройти паспортный контроль. Юджин положил на конторку перед девушкой свой паспорт и мой. Я опять удивилась, откуда у него мой паспорт, но он сказал, что перед тем, как ехать за мной в школу, успел заскочить за ним домой. Вот молодец - я об этом даже и не подумала!
    "А мама знает, что ты меня к ней везешь?" - спросила я, когда мы пристегнулись и самолет закружил над тель-авивским пляжем. Юджин пожал плечами:
    "Разумеется, знает".
    Что-то в выражении его лица мне не понравилось, и я уточнила:
    "Знает и не возражает?"
    "Как она может возражать, если твоей жизни грозит опасность?"
    "Еще как может!"
    Я представила себе ее лицо, когда она меня увидит, и по спине у меня пробежал холодок:
    "Она будет встречать нас в аэропорту?"
    Юджин покосился в мою сторону и обнял меня за плечи:
    "Разве ты не заметила, куда мы летим?"
    "А куда мы летим?" - в суете отлета я как-то не обратила на это внимания.
    "Мы летим в Берлин".
    "Но Берлин же не в Швеции?" - протянула я не очень уверенно, у меня с географией всегда были проблемы.
    "Берлин в Германии. Неужто вы это в школе не проходили?"
    "Мало ли что мы в школе проходили? Не могу же я все помнить!"
    Тут стюардесса принесла обед, и нужно было срочно решать, хочу я курицу или мясо, так что я отвлеклась, и только после обеда спросила:
    "А зачем мы летим в Берлин?"
    "Я же тебе объяснял - нам нужно замести следы. Не дай Бог, эти ребята пронюхают, что мы удрали в Швецию! Вот мы и сбиваем их со следа".
    Сбивать со следа ребят из мафии - это было здорово! Это было даже почище, чем хранить секрет про мафию нищих!
    "А почему именно в Берлин?"
    "Нипочему. Просто летим туда, куда удалось схватить билеты в последний момент".
    "А куда мы полетим из Берлина?"
    "Это станет ясно на месте. Мы прилетим, снимем номер в отеле и разведаем обстановку".
    Ночевать в отеле - это да! И все же мысль об Инес не давала мне покоя:
    "А мама знает, что мы сегодня не прилетим в Швецию?"
    "Я в подробности ее не посвящал, не хотел пугать понапрасну. Она знает, что мы должны прилететь, но не знает, когда и куда".
    Отель оказался сверхшикарный - сплошной мрамор, стекло и зеркала. В зеркалах отражаются нарядные дамы в длинных меховых шубах и я в своей новой прикольной дубленке. Дубленка - отпад: замша светлая-светлая, а воротник и отвороты из шикарного коричневого меха. Я как глянула на себя во все эти зеркала, глазам своим не поверила - неужели это я?
    Юджин усадил меня в кресло и помчался к конторке организовывать нам подходящий номер. Он так долго топтался там, обсуждая что-то с седым господином в черном пиджаке, что я от нечего делать завела дружбу с лежащим рядом пятнистым догом, который сходу в меня влюбился и стал облизывать мне лицо и руки длинным лиловым языком. Когда Юджин вернулся с ключом в руке и повел меня к лифту, дог громко зарыдал и попытался пойти за нами. Его хозяйка, древняя старуха в фиолетовой шляпе, его, конечно, с нами не пустила, а Юджин засмеялся:
    "Что, уже успела обольстить бедного пса?"
    Все стены в лифте были зеркальные и во всех отражалась я в своей офигенной светлой дубленке - это было зрелище! Мы вывалились из лифта на каком-то бесконечном этаже и пошли по пушистому красному ковру, а высокий негр покатил за нами тележку с чемоданами, - хоть зеркал в коридоре не было, но я думаю, это тоже было зрелище.
    Наконец, мы вошли в номер - ничего особенного, не то, что наша квартирка в Чотокве, но тоже не хило: двуспальная кровать, зеркало, двуспальная кровать в зеркале, зеркальная дверь стенного шкафа, такая же дверь в ванную, чернильно-синее окно, отраженная в нем кровать, два кресла, два ночных столика и между ними одна двуспальная кровать с бархатистым покрывалом пурпурного цвета. Я грохнулась на кровать и спросила:
    "Мы что - будем спать в одной кровати?"
    "Не волнуйся, дорогая. Я попросил у них добавочную раскладушку. Но у них пока нет".
    Я уставилась на него, не веря своим ушам:
    "Ты что, с ума сошел, дорогой? Когда дорогая мама узнает, она с тобой, дорогим, разведется, а меня, дорогую, задушит".
    Он притворился, что не понимает, в чем дело, и сел рядом со мной:
    "Послушай, в чисто практическом смысле я твой отец. И очень к тебе привязан. Боюсь, что в тех обстоятельствах, в каких мы оказались, нам придется пока спать в одной комнате".
    "И в одной кровати?" - уточнила я и направилась в ванную, но перепутала двери и вошла в зеркальный стенной шкаф. Ванную я все-таки нашла и даже помыла руки - там в розовой вазочке подавали очень миленькую мыльную розочку. А когда вышла к Юджину, сразу прервала его телячьи нежности, заявив, что пора жрать. Он поморщился от моей грубости, но стерпел, и мы опять покатились вниз в зеркальном лифте. Мне показалось, что он смотрел на мое отражение в зеркале, облизываясь, как тот пятнистый дог с лиловым языком.
    Ужин был как ужин, ничего особенного, но стоил он целое состояние - Юджин платил карточкой, но я заметила что число в счете было трехзначное.
    "Скажи, дорогой, одобрила бы дорогая мама такое дорогое расточительство?" - поддразнила я его, с трудом доедая огромный кусок вишневого торта.
    "Что ты сегодня заладила этих дорогих, Светка?"
    "Ты первый начал, когда назвал меня дорогая".
    "Да я не всерьез, просто так ляпнул, - вспомнил одну книжку, которую еще ты не читала".
    Не знаю, что на меня нашло:
    "Это какую книжку? Уж не однобокую ли Лолиту?"
    В этот момент на лицо Юджина стоило посмотреть - вот это было зрелище! Зрелище всего на один миг, - он тут же овладел собой и захохотал, по-моему, притворно:
    "Какая Лолита? Однобокая? Откуда ты ее выкопала?"
    Я могла бы сказать, откуда - от Габи или от библиотекарши, но тогда получилось бы скучно:
    "В воздухе носится, в воздухе!" - пропела я и поплыла к лифту. Или, может, мне показалось, что поплыла, потому что ноги у меня подкосились, и я бы шлепнулась на сверкающий ресторанный паркет, если бы Юджин не поймал меня в последнюю минуту.
    "Иди-ка скорей спать, однобокая. Я надеюсь, за это время нам принесли раскладушку".
    Никакой раскладушки нам, конечно, не принесли, и мне почему-то показалось спросонья, что Юджина это не очень удивило. Во всяком случае, не слишком огорчило. Что-то в нем было такое, что напомнило мне Илана в тот день в парке. Я села на край кровати и поманила его пальцем:
    "Наклонись, я тебе расскажу одну страшную тайну. Только пообещай, что ты маме ни слова..."
    Но он не захотел меня слушать:
    "Завтра расскажешь, а сейчас ложись. Я выйду, а ты раздевайся. Даю тебе десять минут".
    И он на полной скорости выскочил из номера, будто именно сейчас обнаружил, что за ним гонится мафия подделывателей картин. Не знаю, вернулся он через десять минут или нет, потому что я кое-как напялила ночную сорочку и провалилась в тартарары.
    Меня разбудил страшный сон. Габи подняла бы меня на смех за такое выражение, потому что сон - это то, чем спят, а не то, чем будят. Но мой сон был такой страшный, что я не могла спать его дольше. Мне снилось, что я опять упала в озеро Чотоква и меня засасывает липкая грязь, из которой я не могу выбраться, а вокруг меня шуршат и шевелятся водоросли. Они то протягивают ко мне свои щупальца, то отдергивают, их пальцы бегают по мне, как клавиши по роялю, коснутся и отскочат, коснутся и отскочат.
    Я приготовилась умереть, открыла глаза на прощанье и поняла, что это был сон. Вокруг было темно и тихо. Я приподнялась на локте и постаралась сообразить, где я нахожусь. Кровать подо мной была широкая, значит, я не в школе, но в кровати я была не одна - совсем рядом кто-то тихо сопел. Сопел, но не спал - недаром я прожила много времени в детском коллективе, чтобы уметь отличать сопение спящего от сопения притворщика. Чтобы не пугаться, я пошарила рукой в той стороне, откуда доносилось сопение притворщика, и нащупала чью-то кудрявую голову. Только чью, чью, чью?
    И вдруг разом все выстроилось в ряд - Юджин, мафия, самолет, Берлин, отель, кровать под пурпурным покрывалом и раскладушка, которую не принесли. Значит, это Юджин лежит совсем близко, но не спит, а притворяется. Уж не он ли бегал по мне щупальцами, пока я спала? Я вспомнила, как он облизывался, глядя на мое отражение в зеркале, пока мы спускались в лифте в ресторан, и решила проверить, он или не он.
    Я затихла и принялась ровно дышать, как дышит спящий, - ожидая, что он станет делать, когда поверит, будто я сплю. Он шевельнулся и начал потихоньку скользить по простыне по направлению ко мне - кровать слегка прогибалась под его тяжестью, и одеяло стало сползать с моей спины.
    Пока я обдумывала, поправлять одеяло или нет, кто-то в соседнем номере оглушительно громко спустил воду в уборной. От рева и клокотания воды в трубах и мертвый мог бы проснуться, тогда я для правдоподобия разыграла ночной кошмар. Я вскочила и, дико озираясь, забормотала какую-то чушь о липком иле на дне озера и о жадных водорослях, оплетающих мне ноги. После чего рухнула на постель и изобразила погружение в глубокий сон.
    Испуганный этим отчаянным поступком Юджин замер и перестал дышать. Сообразив, что пора его слегка пришпорить, я заметалась по постели и отбросила руку ему на плечо. Он шарахнулся от меня и помчался в ванную, как бы желая напиться. Тогда я сонным голосом попросила его принести воды и мне, взяла из его рук стакан, сделала большой глоток и сунула стакан опять ему в руку. Так что ему пришлось вернуться в ванную, чтобы отнести стакан обратно, а я укрылась одеялом и хотела притвориться спящей, но почему-то немедленно заснула.
    Но спала я недолго, потому что Юджин все время вздыхал и елозил по постели, и очень быстро разбудил меня окончательно. Мне так эта возня надоела, что я решила его испытать - я придвинулась к нему совсем близко и прошептала прямо в ухо:
    "Раз ты все равно не даешь мне спать, так хоть выслушай мой секрет".
    "Секреты нужно хранить, а не разбалтывать направо и налево", - недовольно проворчал он, но не отодвинулся.
    "Но ты ведь тут, а не направо или налево, так что слушай", - и я ему рассказала и про Нетту, и про Илана. Вместо того чтобы меня отругать, он принялся меня утешать и гладить. Гладил, гладил и все придвигался и придвигался, и не успела я глазом моргнуть, как он проделал все то же, что и Илан, тем более что на мне были не тесные джинсы, а всего лишь тонкая ночная сорочка. Умел он это делать гораздо лучше и дольше, чем Илан, пожалуй, даже слишком долго, так что я в конце концов стала его отталкивать обеими руками и даже молотить кулаками.
    Он сперва не поддавался, но через пару минут застонал и завыл, как буря мглою небо кроет, и отвалился в сторону. После чего обхватил меня, как куклу, прижался лицом к моему животу и стал причитать:
    "Светка, Светик, свет мой, радость моя".
    От этого меня просто стошнило, и я спросила самым противным из своих голосов:
    "Что, интересно, скажет мама, когда узнает, что ты меня трахнул?"
    Он поморщился, будто у него заболел зуб, и жалобно попросил, не напоминать ему о маме. Никакой зуб у него, конечно, не болел, зато у меня между ног все жгло и горело огнем, так он меня растер. Я решила, что пора его немножко припугнуть, и начала корчиться, как от сильной боли:
    "Ой-ой-ой! Смотри, что ты со мной сделал! Ты разворотил мне все внутренности, у меня внутри все болит. Сейчас позвоню в полицию и заявлю, что ты меня изнасиловал. Дай мне телефонную книгу, я найду телефон берлинской полиции".
    Я, конечно, никуда не собиралась звонить, но мне нравилось видеть, как он испугался и завилял хвостом:
    "А как ты будешь с ними говорить? По-немецки?"
    "Ладно, я не буду звонить в полицию, я лучше позвоню маме. У тебя ведь есть ее телефон?"
    Услыхав это, он прямо посинел от страха и замахал на меня руками:
    "Ты что, хочешь нас засветить? В таком случае не нужно заметать следы, нужно просто заявиться в мафию с повинной!"
    Я так и не разобрала, кого он больше боялся - мафию или маму?
    
    12.
    
    Ну вот, в конце концов, нас занесло в Москву, а Москву занесло снегом. В жизни не видела столько снега враз, - на ветках деревьев, на тротуарах, на крышах машин, - все было бы белым-белым, если бы снег не был такой грязный. Тут очень кстати оказалась моя новая дубленка и меховой берет из того же коричневого меха, что и воротник. А вместо кроссовок, в которых по Москве далеко не уйдешь, Юджин купил мне шикарные меховые сапожки на маленьком каблучке - он купил их по дороге, кажется в Варшаве, я уже не могу вспомнить точно, потому что мы несколько дней мотались по Европе, заметая следы.
    Это было настоящее приключение, такое, про какие пишут в настоящих книгах. В такие игры я еще никогда не играла, тем более что все это не понарошку, а на самом деле. Из Берлина мы выехали на поезде - Юджин объяснил мне, что для заметания следов поезд годится гораздо больше, чем самолет: ведь в самолете всех обязательно регистрируют, а в поезде нет.
    Первый поезд повез нас из Берлина в Польшу, но, не доезжая до границы между Германией и Польшей, мы вышли на маленькой немецкой станции и пересели в автобус. Автобус перевез нас через границу и докатил до другой маленькой станции, на этот раз польской, а там мы опять сели в поезд, который приволок нас в польскую столицу Варшаву.
    В Варшаве Юджин опять снял номер в отеле, не в таком роскошном, как берлинский, но все равно роскоши там было под завязку. В польском отеле все происходило, как в берлинском, - сперва мы ехали в лифте наверх, в наш номер, потом вниз в ресторан, а потом опять наверх, в номер. В номере была одна большая кровать, такая же, как в Берлине, только покрывало на ней было зеленое, и уже никто не морочил мне голову раскладушкой.
    Хоть я после ужина умирала спать, заснуть мне не удалось. Юджин уже не притворялся тихоней - он уже не подбирался ко мне осторожненько всю ночь, а сразу улегся рядом и принялся меня раскручивать, а я отбивалась и отворачивалась к стенке, подставляя ему зад. И напрасно - я тогда еще не подозревала, что он может трахнуть меня и сзади. Что он и проделал с большим для себя удовольствием, а для меня с обещанием купить сапожки, которые я видела днем в витрине большого универмага.
    А может, все это случилось не в Варшаве, а в другом польском городе, - название я забыла, - с таким же точно отелем, с таким же точно лифтом и с таким же точно номером, где была одна кровать и конечно, не было раскладушки. Вот только цвет покрывала на той двуспальной кровати стерся из моей памяти, но под этим бесцветным покрывалом мы с Юджином опять играли в ту же игру - на этот раз она мне даже понравилась, потому что было не так уж больно.
    Наутро я проснулась раньше Юджина и стала обдумывать, что теперь со мной будет. Главное свершилось - я победила Инес и доказала, что Юджин влюбился в меня, а не в нее. Я здорово отомстила ей за все издевательства и обиды - за обритую голову, за вечные придирки и за интернат для трудно исправимых проституток.
    Зато теперь, когда я ее победила и наказала, оставалось решить, не стала ли я сама малолетней проституткой. Я толкнула Юджина в бок, чтобы он проснулся, и поставила перед ним вопрос ребром. Ребро сразу обратилось против меня, потому что он с ходу схватил меня за ноги, обвил их вокруг своей спины и вставил в меня свой ненасытный хобот, и держал мои ноги так крепко, что я даже шевельнуться не могла, не то что вырваться.
    Но язык мой он схватить не успел, и язык этот постарался выразить все мое возмущение его агрессивным поведением:
    "Ты - негодяй! - произнес язык по своей воле, без всякой моей команды. - Это подло насильственно употреблять бедного голодного ребенка до завтрака, даже не покормив его сладкими булочками".
    К тому времени, как мой язык завершил свою страстную речь, Юджин уже успел повыть, посучить ножками и отвалиться от моего истощенного тела, готовый с ходу мчаться за булочками, за кофе, за сапожками и даже за птичьим молоком. Но бегать никуда не пришлось, - один телефонный звонок, и к нам в номер вкатили небольшой походный ресторан, рассчитанный не на одну маленькую меня, а на целый отряд летнего лагеря.
    Я притворилась изможденной и с удовольствием наблюдала, как Юджин суетится вокруг переполненных подносов с холодными закусками и серебряных судков с горячими, а все ради того, чтобы мне угодить. Но угодить мне было трудно - я надкусывала один бутерброд за другим и тут же отшвыривала их прочь с гримасой отвращения. Наконец, мне это надоело, я сбросила на пол весь поднос и уткнулась носом в подушку.
    "Ты отбил у меня вкус к жизни!" - прорыдала я в подушку голосом героини какого-то фильма, название которого я забыла. Похоже, этот вопль оказался последней каплей, переполнившей чашу терпения Юджина - вместо того, чтобы меня пожалеть и утешить, он схватил меня в охапку, положил поперек своих колен вниз животом и стал довольно больно шлепать по попке:
    "Ничего, я тебе сейчас этот вкус верну! Сейчас верну - мало не покажется!" - приговаривал он, одной рукой шлепая меня, а другой заглаживая боль.
    И правда, мало мне не показалось, потому что все его шлепки закончились тем же, чем и начались, - он кувыркнул меня на постель и навалился сверху, будто не проделал это всего четверть часа тому назад. Я лежала под ним тихо, как мышка под кошкой, и считала минуты, когда все это кончится.
    Наконец, он задергался и затих. Тихонько сполз с меня и, задыхаясь, рухнул рядом, всклокоченный, бледный и потный.
    "Что ты делаешь со мной, Светка? - прошептал он, почти плача. - Ты сводишь меня с ума!"
    Оказывается, это я делаю что-то с ним, а не он со мной! Я попыталась ему это сказать, но он не слушал:
    "Мы катимся в пропасть, из которой нельзя будет выбраться!"
    "Так давай остановимся, пока не поздно", - очень мудро посоветовала я.
    "Уже поздно, обратного хода нет! Я так люблю тебя!"
    Пальцами, влажными от пота, он пробежал по моим острым плечам - я за него почувствовала, какие они острые, - и по моим колючим локтям:
    "Я не могу от тебя отказаться, я так мечтал о тебе все эти месяцы!"
    Я пришла в восторг - Габи сказала бы, что это был момент моего торжества.
    "Я так и знала, с самого начала знала, что ты запал на меня, а не на нее!"
    Несмотря на всю любовь, этот чистоплюй поморщился:
    "Что за дурацкое выражение, Светка? Можно ведь назвать это чувство по-людски!"
    "Если хочешь говорить по-людски, возвращайся к маме", - отрубила я. Свое торжество я уже с него получила, и вполне могла вернуть его Инес, но он уже сообразил, что по мне нужно ступать осторожно:
    "Ладно, говори, как хочешь, только скажи, что ты тоже немножко на меня запала".
    Но мне не хотелось это ему говорить, чтобы он не слишком о себе вообразил. И я уклонилась - я спрыгнула с кровати, сбросила с себя сорочку, встала перед зеркалом, в чем Инес меня родила, и оглядела себя со всех сторон:
    "Ума не приложу, что ты во мне нашел? Ведь и смотреть пока не на что - никакого мяса ни спереди, ни сзади".
    Он тоже соскочил с кровати и встал рядом со мной - для своего преклонного возраста он выглядел вовсе не плохо.
    "Именно это я в тебе и нашел - острые локотки и колючие коленки. Терпеть не могу пышное женское мясо, меня от него просто тошнит".
    "А как же ты женился на маме?"
    "Так и женился - ради тебя. Чтобы ты была рядом, чтобы я мог каждый день видеть тебя, касаться тебя, вдыхать запах твоих волос. Я же не ожидал, что она сошлет тебя в интернат!"
    В этом мы с ним совпали - я тоже такого не ожидала, даже от нее. Но теперь все перевернулось, и уже не понятно было, кто прав, кто виноват. В памяти вдруг всплыл тот день, с которого начались все мои беды. Я тогда проспала школу и нечаянно подслушала, как Инес плачет и упрекает Юджина за то, что он ее недостаточно любит. А он, может, и любил ее, но не любил ее женское мясо! И мне стало ее жалко, хоть вредную, хоть несправедливую, но все-таки мою мать.
    "А что будет, когда мы вернемся к маме?"
    Как раз на этот вопрос ответ у Юджина был готов:
    "Давай сначала доживем до этого счастливого момента. Если мафия нас застукает, мы никогда к твоей маме не вернемся. А пока мы живы, давай лучше займемся любовью".
    И он ухватился за мои острые локотки, чтобы втащить меня обратно в кровать, но ко мне уже начала возвращаться моя природная сообразительность:
    "А мы не опоздаем на поезд?" - спросила я невинно, даже не слишком сопротивляясь.
    От этих слов он протрезвел, опустил меня на пол, посмотрел на часы и ахнул:
    "Ужас, остался всего час, а мы еще вещи не собрали! Бегом в душ и немедленно одевайся!"
    Мы напряглись и успели запаковаться, закинуть свои чемоданы в такси и вскочить в поезд в последнюю минуту. Я не помню, сколько поездов мы сменили, заметая следы, но последний привез нас в Москву на Белорусский вокзал. Я сразу узнала этот вокзал, потому что мы с Инес и папцом жили когда-то в нескольких кварталах от него на Пятой Лесной улице.
    На перроне нас встретил высокий молодой парень в коричневой дубленой куртке, который сообщил, что его зовут Толик, и он будет личным шофером Евгения Мироновича. Пока я соображала, кто такой Евгений Миронович, Толик легко подхватил наши увесистые чемоданы, покосился на меня и объявил, что с квартирой все улажено - две спальни и кабинет со всеми удобствами в хорошем старинном доме в одном из арбатских переулков. В доме есть швейцар, а в квартире евроремонт.
    Что такое швейцар, я знала, кто такой Евгений Миронович, догадалась, и только собралась спросить, что такое евроремонт, как Юджин меня перебил:
    "Толя, знакомьтесь, это моя дочь - Светлана, прошу любить и жаловать".
    Тогда Толик позволил себе посмотреть на меня прямо, и я состроила ему глазки, совсем как Габи. В ответ на что Толик поклялся, что будет всеми силами любить меня и жаловать, а Евгений Миронович позеленел от злости и больно вывернул мне руку за спиной Толика, так, чтобы тот не видел. Цепко держа меня за локоть, он дотащил меня до офигенной белой машины, припаркованной на вокзальной стоянке. Толик поставил чемоданы рядом с машиной и ловко распахнул заднюю дверцу передо мной, и только потом - переднюю для Евгения Мироновича.
    При этом на щеках Юджина вздулись сердитые шишки, их, кажется, называют жевалки, - он, небось, мечтал сесть рядом со мной, чтобы всю дорогу гладить мне коленки. Я заметила, что он особенно любит гладить и тискать меня в таких местах, где есть другие люди, зато, если вокруг никого нет, он такими пустяками не занимается, а сразу приступает к делу.
    Постояв в пробках и попетляв по заснеженным переулкам, Толик, наконец, подкатил к богатому на вид белому дому и выскочил из машины, чтобы распахнуть мою дверцу и подать мне руку. Юджин рывком открыл свою дверцу, не дожидаясь, пока это сделает Толик, и в два прыжка оказавшись рядом со мной, выдернул мою ладонь из ладони Толика, а Толику велел заняться чемоданами.
    Когда мы в сопровождении Толика с чемоданами подошли к высокому застекленному подъезду, я увидела сквозь стекло усатого швейцара в опереточном костюме, напомнившего мне контролера из Чотоквы. Сердце у меня оборвалось и повисло на тонкой ниточке - как давно это было, как хорошо это было, как все с тех пор изменилось! Как я тогда радовалась при мысли, что Юджин запал не на Инес, а на меня! И к чему это нас всех привело - и меня, и его, и Инес!
    Войдя в квартиру, я поняла без объяснений, что евроремонт - это когда все сверкает, и стены, и мебель, и стекла, и рамы. Особенно мне понравился пол - у нас в Израиле пол выстлан гранитными плитками, от них летом в доме прохладней. А московский пол теплый и нежный, он выглядит как ковер из узких деревянных пластинок, выложеннных елочкой по всей длине комнаты.
    Толик поставил чемоданы рядком на диван, чтобы их удобно было распаковывать, и спросил:
    "Евгений Миронович, вы хотите отдохнуть с дороги или повезти вас с дочкой куда-нибудь в ресторан?"
    Юджин подумал и предложил, чтобы Толик оставил ему ключи от машины - мы, мол, чуть-чуть отдохнем и поедем обедать. Но Толик и слушать об этом не захотел:
    "Вы никуда не можете поехать без меня - я приставлен к вам не только шофером, но и телохранителем".
    "В каком смысле - телохранителем?"
    "А в прямом, охранять ваше тело", - Толик отогнул полу своей куртки и показал нам два пистолета, большой и маленький.
    "Это ты уже слишком! - нахмурился Юджин, входя в образ Евгения Мироновича и переходя с Толиком на ты. - Зачем этот арсенал?"
    "А затем, что здесь вам не Париж, а Москва, здесь такому человеку, как вы, без телохранителя из дому выходить опасно".
    "Так что, мы без тебя теперь и поесть не сможем?"
    "Почему не сможете? Очень даже сможете. Сегодня Лариса наварила вам еды полный холодильник, на два дня хватит. А послезавтра она опять придет убираться и стряпать. Вы только ей списочек составьте, что бы вы хотели на обед и на завтрак, ну, и деньги, конечно".
    "Значит, у этой Ларисы есть ключ от нашей квартиры?"
    "Нет, ключ у швейцара, хранится в сейфе. В этом доме все жильцы - клиенты нашей фирмы, отвечающей за их безопасность. Не беспокойтесь, ребята у нас первый класс, все бывшие спецназовцы, да и швейцар тоже".
    "И Лариса тоже от вашей фирмы?"
    "Нет, Лариса от вашей. Но у нее есть допуск, она, кроме вас, еще две квартиры здесь обслуживает".
    От их разговора у меня даже уши разгорелись - я думала, такое бывает только в кино, но никак не в моей жизни. Когда я вернусь домой и расскажу про это Лильке и Анат, они лопнут от зависти. Я чуть было не хихикнула, представив себе, как они взовьются, но тут же закрыла рот - я вспомнила, что я уже не дружу с Лилькой и Анат, не учусь в своей старой школе, и вообще неизвестно, вернусь ли я когда-нибудь домой. Я так огорчилась, что даже не заметила, как Юджин меня о чем-то спрашивает уже не первый раз:
    "Все-таки, Светка, ты что предпочитаешь - поесть дома или поехать в ресторан?"
    Вообще-то я устала и не прочь была бы поужинать дома тем, что приготовила таинственная Лариса, у которой есть допуск - интересно, что это, диплом кухарки или специальный поднос? Но я представила себе, что как только Толик уйдет, Юджин не даст мне поесть, а сразу начнет тискать меня и катать по постели, а мне сегодня этого совсем не хотелось. И я заявила, что предпочитаю ресторан - чтобы я сидела за столиком в нарядном зале и меня бы обслуживали официанты.
    Юджин зыркнул на меня прозрачным глазом, но спорить не стал:
    "Ладно, в ресторан так в ресторан! Хочешь переодеться или поедешь, в чем стоишь?"
    Толик протянул Юджину обтянутый целлофаном лист бумаги:
    "Куда поедем? Вот список рекомендованных вам ресторанов".
    "В каком смысле - рекомендованных?" - не понял Юджин.
    "А в том же самом - у которых есть специальная охрана".
    Пока я переодевалась, Юджин внимательно изучил список, а я, воспользовавшись этим, вытащила из своего чемодана ночную сорочку и на всякий случай спрятала в ванной, которая выглядела, как рубка космического корабля. Если, конечно, в космических кораблях есть рубки.
    "Отлично", - сказал Евгений Миронович, когда я вернулась, и ткнул пальцем в какую-то строчку, сообщив, что он давно мечтал поужинать именно там. Мы прошли мимо швейцара и опять покатили по заснеженным улицам, на этот раз, правда, недалеко. В ресторане было полно народу - неужели их всех охраняют такие Толики с пистолетами? Или некоторые втерлись на халяву, не имея права на охрану?
    Когда нам принесли красивые тарелки, на которых лежали маленькие горки мяса, я решила добраться до сути:
    "Евгений Миронович, объясни, что вдруг случилось? Когда ты успел стать такой важной персоной?"
    Услышав, как я назвала его Евгением Мироновичем, Юджин поморщился, но стерпел. Он повертел в пальцах вилку и сказал:
    "Понимаешь, мы с Эли затеяли тут шикарный бизнес. Шикарный, но опасный. Он может принести в скором будущем много денег. А пока были нужны деньги, тоже немалые, чтобы начать здесь это дело, и Эли сумел поднять изрядную сумму под меня".
    Я представила, как Юджин висит на воздушном шаре, высоко-высоко над землей, а Эли с помощью подъемного крана поднимает под него изрядную сумму - по-моему, лучше было бы сказать "под ним". Куча денег все растет и растет и, наконец, дорастает до ног Юджина. Тогда он спрыгивает с шара на эту кучу, а она прогибается под его тяжестью, и он рушится с нее вниз на землю.
    "Если это опасно, зачем ты согласился?"
    Глаза Юджина потемнели и стали как два синих озера где-то высоко в горах:
    "Во-первых, я люблю опасность - она придает вкус существованию. А во-вторых, я вычислил, что это единственный способ вырвать тебя из когтей Инес".
    Раньше он никогда не называл мою мать Инес, он назвал ее так впервые. И впервые заговорил со мной, как со взрослой.
    "А сказку про мафию, от которой мы заметали следы, ты просто придумал?"
    "К сожалению, нет. Мафия действительно охотится на нас с тобой. Но не было бы счастья, так несчастье помогло. Именно благодаря угрозе мафии мне удалось выкрасть тебя раньше, чем я предполагал. Ведь у меня появился законный предлог тебя увезти. А дальше уже все покатилось само собой".
    Выходило, что он встрял в этот опасный бизнес ради меня. Но хоть мне было приятно, что он готов рисковать ради меня жизнью, я все же решила сегодня его к себе не подпускать, - я и вправду очень устала. Поэтому уже в машине я начала притворно засыпать, а в лифте просто упала Юджину на руки и, кажется, действительно заснула.
    Он втащил меня в спальню и плюхнул на кровать. Теперь надо было не допустить, чтобы он стал меня раздевать - я уже знала, чем это кончается. Поэтому я вдруг с силой оттолкнула его, вскочила с криком: "Ой, сейчас уписаюсь!" и помчалась в ванную - в нашей новой офигенной квартире было две уборных, одна при ванной, а другая совершенно отдельно. В ванной я поспешно сорвала с себя все одежки, натянула ночную сорочку и тихонько прокралась во вторую спальню, где юркнула под одеяло, не зажигая свет.
    Зато в ванной я нарочно оставила свет, чтобы Юджин думал, что я еще там. Не отбрасывая покрывала, я влезла под мягкое теплое одеяло и немедленно заснула - день сегодня был трудный и длинный. Не знаю, сколько времени я спала, но проснулась от дикого вопля: "Светка! Светка, где ты?" Я слышала, как Юджин мечется по квартире, почему-то не догадываясь заглянуть в ту комнату, где я притаилась под одеялом. А может, он уже заглядывал, но не заметил меня в темноте.
    Я решила - пускай себе мечется, только бы меня не трогал, и опять провалилась в глубокую отключку. Но отключиться надолго мне не пришлось - очень скоро, во всяком случае, слишком скоро для меня, я почувствовала, как Юджин влез ко мне под одеяло и стал щупать меня, гладить по волосам и вообще всякими способами мешать мне спать.
    Я ни за что не хотела просыпаться, голова у меня была тяжелая и тупая, поэтому я изловчилась и изо всех сил пнула его ногой в живот, простонавши: "Оставь меня в покое!"
    Он убрал руки и забормотал:
    "Светка, Светочка, ну что с тобой, детка? Я так страшно испугался, когда ты пропала, я чуть с ума не сошел. Мне показалось, что ты выпрыгнула в форточку, там, в ванной, форточка была открыта".
    При мысли о том, что я могла бы выпрыгнуть в форточку с восьмого этажа, мне стало бы смешно, если бы так не хотелось спать. А он опять начал меня гладить и приговаривать:
    "Я так счастлив, что ты нашлась. Мне все время хочется убеждаться, что ты тут и никуда не пропала".
    Знаю я, чего ему хочется, но я сегодня устала, и ничего он от меня не получит. Я опять лягнула его в живот и уже не простонала, а прорычала:
    "Если ты не дашь мне спать, я и вправду выпрыгну ко всем чертям!"
    Но он все не отставал, все гладил меня и надеялся. Тогда я зарыдала и заорала во всю мочь:
    "Убери свои поганые руки! А завтра отвези меня к маме!"
    Про маму я сказала просто так, чтобы его попугать, но как только я произнесла слово "мама", мне вдруг стало невыносимо горько и страшно, и захотелось вернуться обратно, пусть даже не домой, а в интернат к липучей Нетте и к вредным девчонкам из моей комнаты. От этого я стала рыдать все громче и громче, так что под конец у меня началась ужасная икотка, а руки и ноги задергались, как лапы сиамской кошки скандалистки Варды из нашего бывшего дома на Тахане мерказит, когда соседские мальчишки отравили ее крысиным ядом.
    От моей истерики бедный Юджин совсем потерял голову, да и я, наверно, тоже, если, оказавшись в Москве, назвала центральную автобусную станцию Таханой мерказит, чего в Тель-Авиве я себе никогда не позволяла. В конце концов, Юджин дал мне пару пощечин, потом отпоил меня горячим сладким чаем и попросил прощения за то, что он так неудачно меня растревожил.
    Я сказала, что смогу простить его, только когда высплюсь. Тогда он погасил свет и опять влез ко мне под одеяло, но уже не приставал, а только вздыхал и ворочался, то придвигаясь, то отодвигаясь, как в ту первую ночь в берлинском отеле. Но мне так хотелось спать, что, как он ни старался, ему не удалось меня разбудить.
    Я проснулась сама довольно рано и удивилась, обнаружив, что Юджина рядом со мной нет. Я вспомнила, как он вздыхал и ворочался ночью, и мне стало его жалко. Все-таки он специально приехал в Израиль из Швеции, чтобы спасти меня от мафии. И купил мне прикольную дубленку, замшевые сапожки и меховой берет, который делал из меня настоящую красотку.
    Я выбралась из кровати и заглянула во вторую спальню - он был там и крепко спал. Я тихонько скользнула к нему под одеяло и потерлась щекой об его спину. Он тут же проснулся, повернулся ко мне лицом, облапил меня и стал обцеловывать меня всю сверху донизу, бормоча: "Свет мой, Светик мой, Светка моя".
    Он был уже готов усадить меня верхом на свой ненасытный хобот, как вдруг громко зазвонил интерком - это был Толик, который сообщал, что он приехал за Евгением Мироновичем. Юджин тут же превратился в Евгения Мироновича, отпустил меня и начал лихорадочно натягивать на себя одежду.
    "Ты уходишь?" - не поверила я. Ведь с той минуты, как он забрал меня из интерната, мы с ним ни разу не разлучались.
    "Увы, приходится, - вздохнул он. - Не могу же я начать свою рабочую жизнь с опоздания!"
    "А я? Что я буду делать?"
    "Ты будешь меня ждать. Я постараюсь вернуться пораньше".
    "Одна в пустой квартире? Да я с ума сойду от скуки!"
    "А ты включи телевизор, - он щелкнул какой-то кнопкой и в стене загорелся экран огромного телевизора. - Слава богу, здесь все передачи на русском языке".
    "А что я буду есть?"
    Он уже надевал пальто:
    "Загляни в холодильник - там пропасть всякой вкусной еды", - и двинулся к выходу.
    "Ты мне хоть позвони!" - жалобно пискнула я вслед закрывшейся двери, но он уже меня не слышал. Щелкнул замок, за ним другой, и я поняла, что он меня запер.
    Я вскочила и помчалась искать телефон, чтобы позвонить маме, или в полицию, или в израильское посольство. Но не нашла, и догадалась, что в нашей сверхмодерновой квартире нет телефона - специально, чтобы я не могла позвонить ни маме, ни в полицию, ни в израильское посольство.
    С горя я решила позавтракать и открыла холодильник. Я просто не знала, что мне выбрать - чего там только не было! В конце концов, я вытащила блинчики с мясом и поставила греть в микроволновку. Потом передумала и поджарила их на сковородке - сковородок у нас была целая дюжина, огромные, большие, маленькие и мал-мала-меньше. Блинчики оказались вкуснейшие, они прямо таяли во рту, особенно если запивать их апельсиновым соком. Поэтому я поджарила себе еще три и отправилась в ванную принимать душ.
    Но как я ни старалась провести время, мне ничего не помогло - когда я закончила все свои процедуры, часы над холодильником показывали только пол-одиннадцатого. Значит, мне предстояло еще не меньше шести часов ждать Юджина в запертой квартире, а может, и еще дольше.
    Это было ужасно - мне стало казаться, что я начинаю задыхаться, потому что стены сдвигаются и хотят меня раздавить. Я попыталась открыть окна, но открыть удалось только две форточки, одну в столовой, другую в кухне.
    Делать было нечего, нужно было попробовать утешиться телевизором. Я уселась в кресло и принялась бродить по программам, но хоть все они и вправду были на русском языке, я почему-то ничего в них не понимала. Дети и взрослые в детских передачах казались мне инопланетянами, так странно они говорили о разных странных делах, а взрослые без детей во взрослых передачах говорили еще более странно и ужасно скучно. Тогда я попыталась найти порнуху, но никакой порнухи в русском телевизоре не было. Да, пожалуй, ихняя порнуха была мне не так уж нужна: ведь если бы кто снял кино про меня с Юджином в койке, получилась бы порнуха их порнух.
    К счастью, за то время, пока я занималась телевизором, мне опять захотелось есть. Я подумала, что если организовать себе настоящий обед, как в настоящем ресторане - это называется сервировать - то на это может уйти еще пара часов, а там уже не так много останется до прихода Юджина.
    Но я ошиблась: через полтора часа мой обед был разогрет, элегантно сервирован и неохотно съеден в полном одиночестве. На уборку и упаковку грязной посуды в посудомоечную машину ушло еще десять минут, а дальше открывалась полная беспросветная пустота. Даже когда я цапалась с Инес, и она убегала от меня из дому, мне не было так тоскливо оставаться одной, как ожидать Юджина в запертой квартире - ведь тогда я в любую минуту могла выйти из дому, чтобы постоять у подъезда и даже сходить на автобусную станцию есть мороженое или строить глазки прохожим.
    Часам к четырем я совсем озверела и начала строить планы отчаянной мести. Сперва я пошла на кухню и, порывшись в ящике с ножами, нашла острый нож для резки мяса. Теперь осталось только выбрать выигрышную позицию, с которой я могла бы прыгнуть на Юджина сверху, когда он войдет, и ударить его ножом в шею. Я попробовала взобраться на шкаф, но он почти касался потолка, так что мне некуда было втиснуться.
    Странным образом, пока я бродила по квартире в поисках выгодной точки, во мне проснулся здравый смысл, который стал нашептывать мне, что убийство вряд ли пойдет мне на пользу - куда я после этого смогу убежать, где спрятаться в совершенно чужом мне городе? Как я объясню, - даже на приличном русском языке, - откуда я взялась, не наводя на распростертый на ковре труп? Кроме того, мне стало жалко человека, который ради меня пошел на страшный риск, и я решила, что убивать его еще рано.
    Я отнесла нож на место и открыла холодильник - там, в дверце, сверкал белизной десяток куриных яиц. Вид их вдохновил меня - теперь я знала, как отомстить Юджину, не нанося ему настоящих увечий! Я аккуратно сложила яйца в салатницу и пристроилась в прихожей, сбоку от входной двери. Осталось только запастись терпением и ждать. Ожидание сразу приобрело смысл, который скрасил мое одиночество.
    Ждать мне пришлось недолго - часов около пяти ключ повернулся в замке, и в квартиру влетел веселый голос Юджина, кричавшего "Привет, Светка!", а за ним и сам Юджин. Напрасно он веселился - я хорошо прицелилась и влепила ему в лоб сперва одно яйцо, потом второе. Он растерялся и не сразу сообразил, что происходит, тем более что белок и желток смешались и залепили ему глаза. Воспользовавшись этим, я влепила еще пару яиц ему в рот и в нос, приговаривая:
    "Это тебе за то, что ты меня запер! А это - за то, что оставил меня одну на весь день!"
    Продолжить свой список дальше мне не удалось - он быстро пришел в себя, довольно ловко для своих лет поймал меня, подхватил на руки и зарылся мне в живот своим лицом, измазанным яичным желтком. Я вцепилась ему в волосы, но это его только подстегнуло - он понес меня в спальню и, не снимая пальто, повалил на кровать. Ну, а дальше все пошло по обычной программе, после чего он опять гладил меня и целовал, уверяя, что нет у него на свете никого дороже меня.
    Я с трудом высвободилась, соскочила с кровати и встала над ним, как статуя Свободы, на экскурсию к которой нас возили, когда мы были в Нью-Йорке. Честное слово, именно так я выглядела, хоть одежда моя была расхристана и вымазана яичным желтком, - зато в воздетой к небу руке я сжимала прикроватную лампу, точную копию того факела, который держит в руке статуя Свободы.
    Я взмахнула факелом и сказала в соответствии с образом:
    "Если ты еще раз запрешь меня в этой проклятой квартире, я покончу жизнь самоубийством!"
    Я сама не ожидала, что у меня получится такая красивая фраза, но Юджин почему-то дико захохотал и приготовился опять меня облапить.
    Но не тут-то было: я выскочила в кухню, схватила мой любимый острый нож и приставила к своему горлу - это была очень красивая и возвышенная поза:
    "Поклянись, что больше не будешь меня запирать, а не то я покончу с собой у тебя на глазах!"
    Юджин вдруг перестал смеяться и уставился на меня так, будто увидел впервые:
    "Ты знаешь, ты права, Светка. Тысячу раз права! Подожди пару дней, и я устрою тебя в школу".
    
    13.
    
    И вот я опять в школе. И опять не в простой школе, а в школе для детей, которым угрожает опасность. Оказывается, в Москве полным-полно таких несчастных детей, которых надо стеречь и охранять. Само собой, это не интернат, - в интернат Юджин бы меня не отдал, не для того он меня похитил и привез сюда, а совсем для другого.
    Этим другим мы с ним занимаемся каждый день, после того как он увозит меня из школы. Увозит в том смысле, что Толик с двумя пистолетами охраняет его, пока он входит на территорию школы, получает меня с рук на руки и выводит через электронную защиту за высокий забор, затянутый колючей проволочной сеткой. Выйдя за ворота, он быстро заталкивает меня в машину, и мы мчимся домой по улицам, хорошо знакомым мне из окна машины. Дома, едва скинув пальто, он тут же приступает к делу, и никак не может остановиться. Закончив первый раз, он на миг успокаивается, потом облизывает меня с ног до головы и начинает сначала.
    Когда мне это надоедает, я объявляю, что умираю с голоду, и сталкиваю его с кровати на пол. Он тут же вскакивает, торопливо натягивает халат и бежит на кухню разогревать обед, приготовленный Ларисой. Я эту Ларису никогда не видела - она приходит убирать и стряпать в то время, когда я в школе.
    Я принципиально ни к чему не прикасаюсь, ни к сервировке стола, ни к его уборке, - я лежу, как принцесса, и позволяю Юджину меня обслуживать. Но когда я иду после этого в ванную принять душ и одеться, я запираюсь на задвижку, - я уже усвоила, что нельзя ему позволить мылить меня и одевать, потому что он тут же захочет раздеть меня и запачкать.
    А у нас к этому часу уже нет времени на любовные игры - почти каждый вечер он везет меня в город, иногда в кино, иногда в театр, иногда бродить по магазинам. Нам всегда есть, что покупать - не успела я и месяц проучиться в школе, как зима закончилась и наступила весна, и уже невозможно стало носить ни мою прикольную дубленку, ни замшевые сапожки. Нам пришлось поехать в большой красивый магазин, чтобы купить мне классную куртку, дизайнерские джинсы и дождевые туфли.
    Но весна быстро перешла в лето, так что куртка уже не подходила, и мы снова начали слоняться по магазинам в поисках летнего прикида. А купить в этих магазинах было что, у меня прямо глаза разбегались, тем более, что Юджин денег на меня не жалел. Я набила полный шкаф прикольными вещичками, которые мне совершенно некуда носить.
    Это стало настоящей трагедией - в школу я должна была надевать школьную форму, не слишком уродливую, но далеко не такую красивую, как мои новые вещички. А кроме школы я не ходила никуда, потому что мои поездки с Юджином в кино, в театры и в магазины в счет не шли: его нисколько не интересовало, во что я одета, он думал только о том, как бы поскорей меня раздеть.
    К счастью, в Москве он уже не решался тискать меня в присутствии Толика или вечернего телохранителя Вадима, и сдерживал свои шкодливые руки в театре, хотя в кино иногда норовил в темноте сунуть пальцы мне между ног, если Вадим сидел далеко. Но все же здесь, в Москве, он старался соблюдать приличия, ведь я, как-никак, считаюсь его дочкой, и он не хотел навлекать на себя подозрения.
    В школе он записал меня на свою фамилию - Светлана Лихт: за те деньги, которые он там платил, они ничего не стали проверять. За эти деньги они выполняли свои главные обязанности - они меня учили и охраняли.
    Охраняли они мощно - выскочить из этой клетки совершенно невозможно, войти в нее не допущенным тоже. Все это устройство напоминало комфортабельную тюрьму. Слово "комфортабельный" я выучила уже в Москве в придачу ко множеству других умных слов, о которых я в Тель-Авиве понятия не имела, потому что учат в нашей школе на полную катушку.
    Дисциплина здесь железная, учеников в классах мало, уроков задают вагон и маленькую тележку, и все надо выполнять. Держат меня здесь, как и многих других, целый рабочий день - с восьми до пяти. Зато не только учат, но и развлекают - в школе есть куча кружков, гимнастический зал и теннисный корт.
    Я уже успела отличиться в кружке пластических искусств: когда нам предложили изваять (тоже новое слово!) из пластилина современную скульптуру, я изобразила отопительную батарею на женских ножках, обутых в модные ботинки, а над нею подвесила на одежных плечиках два могучие круглые сиськи.
    Скульптуру мою приняли на ура и даже послали на выставку скульптуры одаренных детей - наконец-то я оказалась достойна этого титула! О том, что я слизала свои смелые идеи с чотоквинских образцов, я не рассказала никому, даже Юджину. Вообще я в последнее время хорошо научилась хранить тайны, и никто, глядя на мое чистое лицо, не подумал бы заподозрить, что я не дочка Юджина, а его малолетняя проститутка.
    Хотя какую-то тайну все они, наверно, подсознательно (тоже новое слово!) почувствовали, потому что вокруг меня со страшной силой начали кружить мальчишки не только из нашего класса, но даже и старшеклассники. Они поджидали меня после уроков в коридоре, угощали меня принесенными из дому пирожными и предлагали поучить меня играть в теннис. А самый хитрый предложил, чтобы я обучала его ивриту и истории Израиля, - он, проныра, догадался, что такое предложение мне льстит.
    Юджина очень волновали мои отношения со школьными мальчишками, среди которых попадались весьма привлекательные экземпляры. Я изо всех сил старалась эти отношения от него скрыть, но он не пожалел денег и завел осведомителей среди учителей. Я не знаю, кто ему докладывал, но он называл моих поклонников по именам и ежедневно требовал отчета, о чем я с ними разговаривала и в какие игры играла.
    Честно говоря, мне эта слежка порядком надоела, как и весь тюремный режим, в котором я жила. Однажды весь наш класс сговорился поехать в субботу на каток, - ну конечно, не в субботу, а в воскресенье, никак не привыкну, когда у них выходной. Мне тут же захотелось поехать со всеми - хоть я кататься на коньках почти не умею, мои поклонники обещали меня учить, возить по льду и поддерживать, чтобы я не упала.
    Когда Юджин об этом услышал, он объявил, что о такой поездке не может быть и речи, потому что это лучший повод засветиться. Но я уперлась, заявив, что никакой опасности нет - со всеми ребятами едут их телохранители. Он все равно не позволил мне ехать, хоть и с телохранителями. Тогда я вытолкнула его из постели, отказалась его ласкать, не стала обедать, а заперлась в своей спальне и объявила голодовку.
    Полночи он топтался под дверью моей спальни, умоляя его впустить, а наутро, увидев, что я не притронулась к завтраку, сдался, при условии, что он поедет вместе со мной. Чтобы не умереть с голоду, мне пришлось согласиться, хотя на катке он мне был совсем ни к чему. Я рассчитывала, что моим партнером будет Олег Жигунов, шикарный парень из восьмого класса, немного похожий на Илана.
    В воскресенье утром после нашего воскресного акробатического номера - на этот раз он, лежа на спине, зажал меня своими мощными лапами и бесконечно долго поднимал и опускал на свой хобот, пока я не взвыла и не запросила пощады, - мы позавтракали и принялись наряжаться в конькобежные костюмы. За коньками и костюмами мы съездили еще с ве